Чтение онлайн

Вместе с Серегой поднимались на борт самолета японские браконьеры, изловленные пограничниками в советских территориальных водах. На материке их должны были судить, но Серега отвлек японцев от мрачных мыслей. С одним из браконьеров он успел даже обменяться значками. На груди коренастого, беспрестанно улыбающегося японца, прямо против его жадного сердца, алел аккуратный комсомольский значок.

„ИЛ-14“ взревел, прогрохотал по дырчатым металлическим листам рулежки и круто взмыл в небо.

Птицы и стюардессы.

Фумарольные поля Кунашира, сернистые ручьи Итурупа, его черные титано-магнетитовые и белые пемзовые пляжи, зеленый остров Грига, запирающий вкод в бухту Церковную... Бичи, Геологи, рыбаки, погранцы, стюардессы, богодулы, пилоты, сезонницы... Помню каменистый риф севернее бухты Броутона. Волны с океана шли на камни, ревели, вскипали, возносились под самое небо, но, усмиренные, гасли под ржавым бортом японского кавасаки...

Что забросило тяжелое судно так далеко на рифы?

Какие силы разбрасывали нас по свету?

„Если я не уеду, я сяду..."

„Если я не буду писать, я сойду с ума."

Никто не сошел с ума.

Дима Савицкий оказался в Париже, Серега С. вступил в партию, я написал повесть о Тропинине...

Тюрьма... Или положение, подобное тюрьме...

Это я вспоминаю записи Даниила Хармса в дневнике 1936 гада.

„И раз! И два! Начали!.."

„А у кого дело сгорит, тот потерпит урок. Впрочем, сам спасется, но так, как будто из огня".

Апостол Павел знал: малая закваска квасит все тесто.

Я сделал неверный выбор, схватил не тот апельсин, бросил не в тот ящик, но это сразу принесло результаты: книжку издали. Я уже говорил, кто-то хвалил ее, кажется, А.Запорный. В этой книжке все было расставлено по своим местам — фамилии, имена, климат. В нее не смогли влезть богодулы с крутыми плечами, с иссеченными, как у сивучей, мордами. В нее не протиснулись тихие солдатики, запуганные сержантом Кислюком — цензура Сумела отсечь все лишнее.

Почему же, черт возьми, я не впал в отчаяние?

Ну да, океан. Левиафан в нем. „И кипятит пучину, как котел..." Ну да, люди живые, пьющие, дымок костра. Стихи, вскрывающие душу, как банку консервов. И прочее, прочее.

Не надо перечислений.

Я и не мог отчаяться. Сейчас, задним числом, я отчетливо вижу: я уже не мог отчаяться. Я уже был самим собою и никакой А.Задорный с толку меня сбить не мог.

Надо копать глубже.

Что-то, несомненно, произошло со мной еще до Сахалина, туманность успела сгуститься в яблоко еще до Сахалина, еще до Курил.

Глубже, глубже.

В 1959 году я приехал в Новосибирск. За моими плечами были тайгинская школа и три месяца работы в кондукторском резерве.

В конце пятидесятых в Новосибирск хлынуло множество молодых людей.

Знаменитая оттепель. Новый центр науки. Все наслышались о деревянной избе академика М.А.Лаврентьева, срубленной над рекой Зырянкой.

Я приехал в Новосибирск с рекомендательным письмом от академика Д.И.Щербакова. Только такое письмо могло разорвать заколдованный круг: чтобы устроиться на работу, следует иметь прописку, чтобы прописаться, следует иметь работу.

Рев машин. Мокрый асфальт. Огни, отраженные в осенней Оби. Сотни домов, тысячи домов,, кто в них живет? И толпы, толпы. И ни одного знакомого лица.

На станцию Тайга это не походило.

На станции Тайга даже на железнодорожном вокзале никогда не чувствовалось суеты. Куда собственно спешить? Поезд ушел, поезд придет. Дождь начался, дождь закончится. Машинист Петров запил, машинист Петров опохмелится. Куда спешить? День, вечер. Ночь, утро. Осень, зима. Утомила тебя улица, сверни в переулок.

А в переулках деревянные дома, штакетник, пыльные сухие завалинки, резные наличники в пузырях краски. И крапива, лебеда под заборами, неуловимый, растворенный в тихом воздухе запах дегтя, березовых дров, древесного дыма.

Новосибирск пыхтел и дымил. В нем не было горизонтов, он занимал сразу все стороны света. Он был уродлив и огромен. Поражал бетонный колпак над театром опера и балета, и розы, розы под колоннами.

Вечность.

Мой старший внук как-то сочинил сказку. „Пошла козочка погулять. Попрощалась с мамой “.

Гениально схвачена атмосфера.

Я тоже попрощался с Тайгой.

Паюза, отняв улицу, выгнал меня в мир книг. Прочитанное не могло не сказаться. Я приехал в Новосибирск, чтобы стать крупным ученым. Не больше, но и не меньше.

По длинным коридорам Сибирского отделения Академии наук СССР, сконцентрированного на первых порах в одном-единственном здании (Советская, 20), тянуло легкими сквозняками, пылью геологических коллекций, запахами типографской краски.

В библиотеке разбегались глаза.

Что выбрать?

Комплект журнала „Природа" за 1926 год со статьями Л.С.Берга или „Финал эволюции" Б.М.Козо-Полянского? Описание березовского мамонта, выполненное еще в Императорской Академии наук (чуть было не добавил — СССР) или книгу Чарльза Г.Штернберга „Жизнь охотника за ископаемыми"?

Труды Льва Симоновича Берга, эволюциониста и географа, разбили мое сердце. Лев Симонович заявил: никакая борьба за существование не превратит шимпанзе в римского атлета. А Козо-Полянский довершил дело: все, амба! Эволюция человека закончена. Как бы мы теперь ни старались, лицо римского атлета — наша последняя маска.

Я впал в растерянность.

К такому резкому повороту я, сложившийся семнадцатилетний дарвинист, не был готов.

Ну да, суровый Дарвин отнял у меня массу иллюзий, например, веру в чудо, но он утвердил во мне веру в незыблемость законов природы. А Берг? А Козо-Полянский?

Ладно, сказал я себе, со временем во всем разберемся. А для начала... Для начала недостающие звенья.

Известно, палеонтологи изучили колоссальное количество ископаемых видов. Все эти виды, как правило, достаточно специализированы, нет проблем отличить ганоидную рыбу от панцирной, белемнита от гастроподы. Но ведь любой вид всегда происходит от какого-то предшествовавшего, значит, земные пласты должны быть набиты, буквально набиты останками самых невероятных форм.