Змей подколодный
Шрифт:
— Но я же вам…
— Не нужно отвечать, — сказал Олег Витальевич. — Усвойте раз и навсегда: на данный момент — и до окончания гимназии — вашим учителем являюсь я. Не совсем в той мере, в какой потребовал бы означенный контракт, но в достаточной для того, чтобы никто не мог заключить его с вами без моего согласия.
— Но ведь я здесь ничего не подписывала.
— Не имеет значения. Довольно вашего статуса гимназистки.
— Но если я сама такой контракт подпишу?
— Из-под палки? Он будет недействителен.
— Вы уверены? — спросила Ольга, забывши о конспирации.
— Ках ме!.. Конечно, уверен!
— А если я уйду из гимназии?
— Пока вас не исключат официально, ваш статус останется при вас.
— Так ведь исключат!
— Вот это вряд ли, — сказал Олег Витальевич. — Даже не думайте так легко от меня избавиться. Вам ясно?
— Ясно, — сказала ведьма, чувствуя несказанное облегчение. — Но я никуда и не собираюсь. Просто для информации.
— Счастлив слышать, — сказал куратор, поднимая зонт. — Что-то я продрог. Пожалуй, стоит выпить горячего. Не составите мне компанию, сударыня? Мистер Хендридж утверждает, что в нашей столовой сегодня объявился новый сорт пирожных.
При упоминании пирожных желудок немедленно заурчал.
— Ладно, — согласилась ведьма.
— Вот и славно, — сказал Олег Витальевич, поднимаясь и протягивая воспитаннице руку. — Но учтите, Заворская, что за курение вы будете наказаны нынче же вечером. Совсем распустились!
— Господин учитель, — сказала ведьма. — А можно я плащ себе оставлю? Дождь такой противный…
Около семи часов вечера, заливая окна учительского коттеджа, противный дождь наблюдал за медленно катившейся в боковую лузу восьмеркой и без интереса прислушивался к разговору играющих. Партия, впрочем, тоже особого внимания не заслуживала.
— Воздержались бы вы, Олег, от подобных вещей. Четверочка от борта в боковую…
— Я что-то не припомню запретов по этому поводу, Фарид.
— Разве я упомянул запреты? По негласному умолчанию, если можно так выразиться…
— Ах, по негласному умолчанию!.. Ках шенцсмей! А вам не кажется, что некоторые из нас стали позволять себе слишком многое — причём именно по негласному умолчанию!
— Хотите уподобиться?
— Хочу прекратить произвол, — угрюмо сказал Олег Витальевич.
— Вот эдаким образом? — спросил Демуров. — Тринадцатый от двух бортов в боковую… Тогда уж обратитесь в попечительскую коллегию.
— Только и осталось, право слово… — вздохнул Олег Витальевич. — Фарид, я превосходно отдаю себе отчёт, что мои действия были неправомерны. Страшно помыслить, что я выслушал бы на коллегии о себе! Превышение полномочий, ущемление свободы личности моей подопечной…
— Трудно оспорить, — сказал Демуров. — И в правую дальнюю…
— А контракт на ученичество в данной ситуации, полагаете, иначе выглядит?! Я, по крайней мере, долг службы исполнял! Что же касается попечительской коллегии…
— Оставьте вы коллегию вместе с долгом службы, Олег! Я вам о другом речь веду! Хар шмейс! — ваш удар, сударь.
— Вот именно по долгу службы, Фарид, я и прошёл сквозь чужие барьеры, если вы об этом!
— Так-таки прошёл? — уточнил Демуров. — Не взломал?
— Да ладно вам… И не уверяйте меня…
— Потрясающая корректность!
— …что безразличны к происходящему!
— Увы. С нынешней ночи не безразличен, — сказал Демуров. — Но тем не менее вынужден учитывать — и к вам, сударь, это относится в полной мере! — что…
— Ах, в полной мере!..
— Повторяю — мы вынуждены учитывать…
— А я не желаю ничего учитывать!
— В дырявый карман деньги складываю, м-м? — подытожил Демуров, взирая на перекошенное лицо коллеги. — Вы играть сегодня будете или как?
— Свояк от борта в боковую… Ках-цеш-ш!..
Шар взвился в воздух, ударился об пол и со стуком поскакал в угол холла.
— Браво! — сказал Демуров.
— Идёмте к Шелтону, — сказал Олег Витальевич, бросая кий. — Там нынче пулечку расписать собирались…
— Там Кора, — заметил Демуров. — Проиграетесь в пух.
— Это вряд ли, — сказал Олег Витальевич. — Мне сегодня везёт.
— Пожалуй, — согласился Демуров. — Мог бы и сукно порвать… Но сдаётся мне, вы скромничаете. Уж везением, друг мой, ваши утренние расклады никак не объяснишь!
— Не стоит лести, сударь. Вы бы справились куда как лучше. Виски до сих пор ломит…
— А я вам не льщу, — сказал Демуров. — Отнюдь. Я вас предупреждаю.
— Благополучие моих подопечных меня волнует значительно более, чем собственное, — заявил Олег Витальевич.
— Хар ме, Олег! Что уж вы так-то! Не вижу, право, особых поводов для тревоги.
— А кто вам сказал, что я встревожен?
— Нет?
— Нет! Я взбешён, Фарид! Видели бы вы девочку!
Тут в холле зазвонил телефон. Трубка плавно снялась с рычага, подлетела и повисла над бильярдным столом.
— Городской!.. — сказал Олег Витальевич. — Что за воскресенье!
— Да, — сказал Демуров, приложивши трубку к уху, и некоторое время слушал. — Простите, чем?! Да… Да, разумеется. В течение получаса. — Он отшвырнул трубку и возвёл глаза к потолку. — Грехи мои тяжкие, хар цирсшмей!..
— Куда это вы?
— В милицию.
— Куда?!
— В милицию за моим Карцевым! Решительно ничего смешного, Олег!
— Я вас умоляю! — сказал Олег Витальевич, радостно хихикая. — Что натворил-то?
— Задержан за драку, представьте! Изъято холодное оружие. Вот я сейчас погляжу, что там у поганца за оружие… холодное…
— Если позволите, я прогуляюсь с вами. Развеюсь… Да погодите же, Фарид!
— Благодарю, — раздражённо сказал Демуров уже от дверей. — Зелены ещё. Это вам не по личным миркам прохлаждаться! Идите вон пульку расписывать, сударь!
Зализывание ран — дело болезненное и трудоёмкое.
Как правило, им занимаются, убравшись прочь от посторонних глаз — и тем более от свидетелей и виновников печального инцидента. Оптимальный вариант здесь — родная нора. Уж в ней-то можно позволить себе что угодно: хочешь — стены грызи, хочешь — локти, хочешь — вой утробно и жалобно; хозяин — барин.
Враг наших героев не был исключением из правила. Ноги несли его сами, не мешая метаться мыслями и скрежетать зубами, — домой! Домой! В норку. Тёмную, глубокую, любимую, вход в которую заказан без приглашения даже родным и близким.