Знаки безразличия
Шрифт:
– Зачем?
– пыталась слабо протестовать Алфимова.
– Уже смотрели же.
– Не бойтесь, мы в опеку не нажалуемся. Нам нужно кое-что посмотреть...
В коридоре тускло горела не прикрытая плафоном лампочка и остро пахло спиртным. Алфимова, прошмыгнув в кухню, поспешно убирала со стола. Звенели бутылки и стаканы. На стене возле двери в санузел висел календарь с улыбающейся фотомоделью, неудачно загримированной под японскую гейшу.
– Рита живёт... Жила... Вон там...
– мать неловко ткнула пальцем в сторону двери, на которой виднелись свежие вмятины, как будто кто-то колотил по ней ногами.
– Что это?
– Поругались, - просто пояснила Елена Сергеевна.
– Она заперлась, грозила повеситься. Я испугалась и пыталась к ней... Попасть. Вот так вышло.
Солнечные лучи, проникая через самоклеящуюся плёнку 'под витраж' на кухонной двери, украсили пол прихожей фантастически орнаментом. И зкомнаты Риты на них пахнуло дешевыми духами из каталогов и жевательной резинкой.
Комната была маленькой, нелепой, вытянутой, как гроб. На стенах, почти полностью скрывая порыжевшие бумажные обои, висели плакаты рок-групп - обведённые черным глаза, татуировки, кожа, гитары. На стеллаже высились две стопки учебников, покрытые толстым слоем пыли. К одной из стопок был прислонен групповой снимок класса. Риту в её чёрной толстовке и рваных джинсах задвинули в последний ряд, за спину огромного прыщавого парня, так что виднелась только голова - грива чёрных волос с голубыми прядками - и неумело накрашенные глаза. В рамке с сердечками из голубого картона вставлена другая выцветшая фотография: Рита с матерью в цирке возле живого тигра. Когда-то Елена Сергеевна была очень красивой женщиной... Возле книг примостился засаленный плюшевый медведь. Мелкие ракушки в стеклянной пробирке, рядом - самодельная открытка с цветком из папиросной бумаги и неровной надписью розовой гелевой ручкой 'Дарю вам цветочек от сердца и почек' - нехитрые сокровища девочки-подростка.
На узкой тахте поверх потертого пледа - клубок смятой одежды, пара учебников. Вместо письменного стола - гора барахла, из которой торчат колготки, школьные тетради, женский глянцевый журнал. Интересно, где она делала уроки?
Нине казалось, что в этом бедламе вообще сложно что-либо найти. Крайнов действовал быстро и ловко, как будто знал наперед, где что искать. Выдвинул несколько книг на полке, и за ними обнаружилась плоская фляжка. Он отвернул пробку, понюхал и поморщился: на него пахнуло дешёвой водкой. Снял с верхней полки розовую, обитую облезлым плюшем шкатулку, открыл, порылся в ней, потом перевернул вверх дном и откуда-то снизу выдвинул крошечный ящичек, в котором оказался презерватив. Пока Нина не без брезгливости разгребала кучу на столе, время от времени обтирая бумажной салфеткой перепачканные пылью ладони, Крайнов обшарил платяной шкаф, залез под кровать и вытянул откуда-то из-за плинтуса завёрнутый в газету порнографический журнал.
Однако всем этим он остался недоволен. Расхаживая взад-вперёд по комнате, он то тряс пыльные занавески, то ощупывал столешницу снизу, то шарил за плинтусами, вставляя в щель ученическую линейку.
– Ничего, - наконец подвёл он итог, машинально расправляя смятый плед.
– Как ничего? Вы столько всего нашли!
– Ничего сверхъестественного, что указало бы нам путь, - разочарованно ответил Крайнов.
– Обычные грязные секретики 'трудного' подростка. В кармане зимней куртки, кстати, должны быть сигареты, - заметил он, и, когда Нина нащупала пачку, не без удовлетворения закончил, - но ничего стоящего.
– Что же вы искали?
– Настоящий секрет. Связь со взрослым. Он не случайный похититель, Нина, он знакомый. Эта девочка была слишком аккуратна, слишком многое знала о жизни, чтобы сесть в машину к незнакомцу. Нам пора. Здесь больше нечего ловить. Сфотографируй здесь всё и поехали в Молотовский район. Я хочу увидеть квартиру Зои.
Пока Нина щёлкала цифровой 'мыльницей', в комнату бочком протиснулась Алфимова. Она успела переодеться в чистую футболку и растянутые тренировочные штаны.
– Кофе не хотите?
– сипловатым голосом спросила она.
– Нет, спасибо, - мягко отказалась Нина.
– Нет, - холодно ответил Крайнов.
– И вам бы, Елена Сергеевна, бросить пить. Рита вернётся - обрадуется.
– Она не вернётся. Рита умерла, - и, выхватив из кармана плоскую бутылку дешёвого коньяка, Алфимова сделала несколько торопливых крупных глотков.
Прабабушка танцевала с шифром на выпускном институтском балу у императрицы. Нина почему-то всегда думала, что шифр - красивый газовый шарф, но оказалось, что это штука с монограммой и лентой вроде ордена.
Портрет прабабушки - очень простое, но миловидное лицо в обрамлении аккуратно уложенных тёмных волос - висел на западной стене между старинными часами с кукушкой и выцветшей японской акварелью. Этот портрет пережил и саму прабабушку, и блокаду, и пять страшных лет после Нининого рождения, когда неё семья питалась супом из бульонных кубиков и безвкусными картонными хлебцами, которыми бабушку снабжал знакомый из Финляндии.
14 сентября 1941 года, когда бабушке было двенадцать, её мать пропала. Никто не знает, что с ней стало в ужасной блокадной сумятице - погибла ли она под страшной бомбёжкой или выжила, потеряв память? Бабушка искала её всю жизнь, да так и не нашла даже следа. Остался только портрет, с которого, не старея с годами, грустными красивыми глазами смотрела на своих потомков молодая, но очень серьёзная барышня.
Потом пришла похоронка на прадеда. Бабушка тогда уже жила на Васильевском, в этом самом доме, у своей бездетной тётки по отцу. Тётка Люся была глуповатой и сварливой, любила только кино, платья да конфеты. До войны все считали её пустышкой, а потом уже некому было задумываться о её характере. Каждый день Люся, над который когда-то посмеивалась вся прадедова семья, отделяла половину своего пайка и отдавала племяннице, а если та пыталась возразить, визгливо ругалась страшными словами.
Люся работала сначала в эвакогоспитале на Суворовском и чудом не погибла, обменявшись сменами с подругой, потом дежурила в больнице Эрисмана, а в конце уже нигде не работала, молча лежала под двумя одеялами, отвернувшись к стене. В марте сорок второго её - длинную, высохшую - увезли на Пискарёвское кладбище.
Сколько Нина себя помнила, бабушка каждый год в начале марта ехала туда на трамвае и автобусе со своей потёртой коричневой кошёлкой, покупала в стеклянном киоске тонкие, болезненные красные гвоздики, и, вставая на колени прямо в подтаявший снег возле каждой могилы, доставала из газетного свёртка кусочки чёрного хлеба и конфеты. По одной 'пайке' на каждую плиту. Где именно лежит Люся, не знал никто. До утра следующего дня бабушка ни с кем не разговаривала, только стояла у окна и смотрела, как по бульвару идут люди.
Бабушка выросла красавицей: не очень высокая, статная, с иссиня-чёрной косой толщиною в локоть. Глаза у неё были зелёные, как незрелый крыжовник, и смотрели с хитрецой. Её невозможно было не любить. Она оказывала на людей какое-то гипнотическое воздействие: каждый стремился ей помочь, услужить, отзывались о ней всегда с теплотой. Её окружали толпы поклонников, говорили даже, что тенор из Кировского театра носил ей огромные букеты цветов, а один юноша едва не повесился в дровяном сарае, когда она ему отказала.
В двадцать два года бабушка неожиданно для всех вышла замуж за едва знакомого рабочего, который был на десять лет старше неё, вдобавок ещё и пил горькую. У Нининого деда было рябое, желтоватое, очень некрасивое лицо с высокими уральскими скулами и злые, пронзительные глаза, которые и привлекли бабушку. Много лет спустя, смеясь, она утверждала, что дед был сибирским шаманом. Он прошёл всю войну, дважды был тяжело ранен и один раз контужен, потом его комиссовали. После войны он пристрастился к бутылке. Выпив лишнего, он страшно ругался и дубасил кулаком в стену, разбивая костяшки пальцев до крови. Бабушку, правда, он никогда не трогал, только бранил да обвинял во всех смертных грехах. Казалось, он ненавидел её за ум, красоту и доброту, но больше всего за то, что у них не было детей.