Чтение онлайн

— Хорошо. Честное слово, хорошо! — И, будто находясь на выставке перед понравившейся ему картиной, Илья Ефимович присовокупил: — Ах, если бы я занимался коллекционированием картин, то непременно бы купил вашу «Охоту»!

Бродский ликовал.

Словно не желая расставаться с поэтической картинкой, Репин еще раз поднес ее к глазам.

— Весьма выразительная вещь и с большим настроением. Сколько в пей жизни! А как чудесно передан колорит осенней степи… Скажите, а как вы относитесь к мирискусникам? — без перехода спросил Илья Ефимович.

В Академии художеств каждый знал, что Репин в свое время публично отмежевался от этой художественной группировки, когда идеологи «Мира искусства» потребовали убрать из Русского музея картины Айвазовского, Флавицкого и других известных мастеров как низкопробные, позорящие русское искусство. В ответ он опубликовал в «Ниве» открытое письмо с гневной отповедью в адрес распоясавшихся эстетов и вышел из редколлегии журнала «Мир искусства».

Мирискусники нравились Грекову. Его восхищали изящные композиции Бенуа в стиле барокко, одухотворенные пасторали Сомова, остропсихологические портреты Бакста. Не умея и не желая кривить душой, он так и сказал об этом. Бродский слабо застонал. Так хорошо начатое дело было загублено одним неосторожным словом.

— Вот как? — удивленно протянул Репин. В глубине его глаз зажглись любопытные огоньки. — И что же вам симпатично в их творениях?

Выслушав сбивчивое объяснение, сухо заметил:

— А я их живопись не приемлю.

Пареведя взгляд на эскиз, протянул с лукавинкой:

— Говорите, любите мирискусников, а тем не менее и краски и образы свои. Вот это похвально!.. Я вижу, у вас твердые взгляды на жизнь и искусство. Что ж, приходите в мастерскую!

Благосклонные слова Репина еще не означали, что зачисление состоялось. Грекову вскоре пришлось выдержать экзамен, обязательный для всех поступающих в мастерскую: он сделал этюд обнаженной натуры. Лишь после этого, 21 декабря 1906 года, молодой художник стал репинцем, как именовали себя счастливцы, заслужившие честь учиться у Ильи Ефимовича.

Репинская мастерская находилась на третьем этаже академического здания. Это была большая зала с верхним светом. Запыленные стекла плохо пропускали дневной свет, поэтому в мастерской даже в солнечные часы плавала сероватая дымка.

Ко времени поступления Грекова в мастерскую Илья Ефимович окончательно перебрался на жительство в Куоккалу, живописную местность под Петербургом. Здесь было спокойно, хорошо работалось. Ежедневные поездки из Куоккалы в Петербург его очень утомляли: путешествие на паровичке только в один конец занимало полтора часа. Сказывался и преклонный возраст — художнику было уже за шестьдесят. А главное, Репин считал день, проведенный в академии, потерянным для творчества. В его глазах это было величайшим расточительством.

Неудивительно, что, появившись в мастерской, Репин уже не присаживался, как в прежние годы, вместе с учениками писать натуру. Усталой походкой он продвигался вдоль строя мольбертов, заученно повторяя:

— Смотрите дольше, пишите проще!

Если же находил ошибку в работе, то, как правило, говорил:

— Больше рисуйте. Нужно проесть зубы на рисунке!

Нет, не о таких занятиях мечтал Греков. Он хотел видеть мастерскую похожей на те, что существовали в Италии в эпоху Возрождения, когда опытные и молодые художники работали под одной крышей и из рук в руки мастер передавал ученику великое искусство.

Репин несколько воодушевлялся, когда занятия подходили к концу и все ученики собирались в «чайной» — небольшой комнате при мастерской, где стоял длинный дощатый стол с самоваром. За стаканом чаю Илья Ефимович начинал рассуждать о художниках, живописи.

— Искусство — великая вещь! — растревожено вздыхал он. — Я его люблю больше добродетели, больше, чем близких, чем друзей, больше, чем всякое счастье и радости жизни. Где бы я ни был, чем бы ни развлекался, кем бы ни восхищался, оно всегда и везде в моей голове, в моем сердце. Лучшие часы моей жизни — это те часы, которые я посвящаю ему!..

Эти недолгие беседы невероятно воодушевляли, Хотелось работать и работать, чтобы услышать из его уст слова одобрения. Репин знал об этом и не скупился на похвалы.

В репинской мастерской к Грекову пришел первый настоящий успех. На очередном конкурсе эскизов его картина «Охота на лисицу» произвела фурор..

— Какая совершенная, динамичная композиция! — восхищались члены жюри.

Поправившуюся работу отметили первой премией и наградой в сто рублей. В один день Греков сделался знаменит. Немногие ученики Академии художеств, даже самые талантливые, получали такую награду!

Должно быть, под влиянием этого успеха Горелов предложил ему принять участие в крупной заказной работе для Народного дома в Петербурге.

— Речь идет о диораме, — объяснял он. — Предложение заманчивое. Представляется возможность попробовать свои силы в интересном виде живописи…

— Я знаком с панорамным искусством, — отвечал Греков. — В «Ниве» я видел снимок с диорамы «Голгофа» польского художника Яна Стыки. Черно-белое изображение, правда, не позволяло судить о живописи, но даже в таком виде диорама поражает мощью массовых сцен.

— Заказанная диорама тоже на библейский сюжет, — обрадованно продолжал Горелов, видя, что имеет дело с человеком, которому ясна суть предстоящей задачи. — Мотив известнейший — поклонение волхвов. На эту тему создано великое множество картин самыми блестящими талантами…

Сравнительно быстро художники нашли композиционное решение диорамы.

Руководство Народного дома одобрило предварительный эскиз.

Затем началась работа над эскизами в натуральную величину. Затруднения возникли при переводе рисунка на загрунтованный холст. С подобной задачей Грекову никогда не приходилось сталкиваться.

— Дело это несложное, — успокоил его Горелов. Вооружившись гвоздем, он просверлил отверстия на эскизе по контору фигур. После этого приложил картон к свежезагрунтованному холсту и начал легонько постукивать по нему мешочком с мелко дробленным древесным углем. Угольная пыль набилась в отверстия, и на холсте четко обозначился рисунок.

У Грекова, внимательно следившего за его действиями, вырвался восхищенный возглас:

— Откуда у тебя это умение?

— Позаимствовал у богомазов. Так в иконописных мастерских переводят рисунок с оригинала на новую доску, покрытую свежим грунтом — левкасом…

При работе над диорамой Греков сильно простудился — сказалось длительное пребывание в промозглом помещении, на пронизывающем до костей сквозняке. Последние мазки он клал как в тумане. Голова горела. Тело ломило от внутреннего жара. Началось воспаление легких…

Измученный болезнью, Греков вдруг почувствовал, как истосковался по родному целебному воздуху степей. Уехать, уехать домой| Дома, говорят, и стены помогают.

Ранней весной 1907 года, исхудалый и бледный, он появился в кабинете Беклемишева. Тот не спеша повернул к просителю свое красивое одухотворенное лицо, которое так любили рисовать художники. Ренин писал с него Христа для картины «Иди за мной, сатано». Молча пробежал глазами поданную бумагу: