Знаменщик и трубач
Шрифт:
— Ты жанрист! — убеждали молодого художника друзья. — Тебе прямая дорога в мастерскую Маковского.
Иного мнения придерживался Рубо. Бритоголовый, с щетинкой усов на энергичном лице, больше похожий на коммерсанта, чем на художника, он однажды остановил Грекова.
— Видел ваших «Охотников». Весьма неплохо… Особенно хороши лошади. Чувствуется, что вы любите животных… Знаете, о чем мне подумалось перед вашей картиной? Что вы прирожденный баталист!.. Идите-ка ко мне, в батальную мастерскую… После ухода Репина вам здесь нечего делать. Скоро его место займет Кардовский. Не отрицаю, Кардовский способный живописец, по ему далеко до Ильи Ефимовича. Так что решайтесь!
Настойчивость Рубо можно было попять — в батальной мастерской числилось всего пять человек. А дела предстояли большие. Николай II выразил желание осмотреть панораму Рубо «Оборона Севастополя». Однако ехать в Крым, в Севастополь, где в специально выстроенном здании экспонировалась грандиозная картина, царь не желал, сильно «серчая» на черноморских матросов за их активное участие в революционных событиях 1905 года, за восстания на броненосце «Потемкин» и крейсере «Очаков». Посему было дано распоряжение доставить панораму в Петербург, где на Марсовом поле уже началось сооружение павильона. Подвеска и реставрация огромного живописного полотна, длина которого составляла сто пятнадцать, а высота четырнадцать метров, — дело весьма сложное и трудоемкое. Дальновидный Рубо намеревался привлечь к этой работе не только учеников своей мастерской, но и наиболее даровитых репинцев.
Предложение обескуражило Грекова. Батальный жанр никогда особо ему не нравился. Картины даже самых видных баталистов Зауервейда, Виллевальде, Коцебу казались надуманными и примитивными. Впрочем, так оно и было на самом деле. В старой батальной живописи краски стояли на последнем месте. А превыше всего ценилась точность исполнения, касавшаяся главным образом внешнего вида войск, их действий, отвечавших официальному представлению о войне и реляциям о ней.
— Ну какой из меня баталист? — испуганно вырвалось у него.
— Напрасно отнекиваетесь! — не отступал Рубо, твердо решивший заполучить в мастерскую перспективного художника. — Батальная живопись — это не только картины с большими массами пехоты и конницы, с правильным движением колонн, но и изображение так называемой малой войны: бивуаков, перевязочных пунктов, казарменных уголков, маневров, учений, даже охотничьих сцен. От жанровой живописи батальную отличает только то, что фигуры одеты по-военному и имеют при себе оружие.
Заметив колебания собеседника, Франц Алексеевич усилил натиск:
— Вам уже пора определить свой путь. Разбрасывать-си в искусстве никак нельзя. Надо усовершенствоваться и каком-либо одном виде живописи… Кроме жанра, к чему вас тянет? Какие еще работы у вас есть, помимо «Охотников»?
При упоминании Грекова о диораме в Народном доме он так и расцвел.
— Так вам прямой резон идти ко мне. Весной из Крыма прибывает панорама «Оборона Севастополя». Вам представляется отличная возможность углубить свои познания в области панорамного искусства!
Последний аргумент оказался решающим.
— О чем с тобой беседовал Франт Алексеевич? — обступили Грекова приятели, едва щеголеватый, изысканно одетый Рубо удалился.
— Так, — неопределенно отвечал он, еще не зная, как отнестись к предложению. Вечером у себя дома, колеблясь между сомнениями и надеждами, он написал: «Честь имею просить совет перевести меня в мастерскую профессора-руководителя Ф. Л. Рубо».
В СВОЕЙ СТИХИИ
Занятия в батальной мастерской начинались в девять. Намного раньше этого срока являлся малоразговорчивый служитель Алексей Сохнин. Он наводил в мастерской порядок, доставлял натуру: рослых кавалергардских лошадей, тяжеловесных битюгов. А то подгонял ямщицкую тройку.
Второй приходила Антонина Леонидовна Малеева, совсем юная двадцатилетняя девушка. В списках учеников Высшего художественного училища она не числилась. Не значилась и среди вольнослушателей и вольноприходящих. Рубо своей властью позволил девушке посещать занятия. Отец Малеевой, военный инженер-строитель, был его другом. Франц Алексеевич познакомился с ним в дни русско-японской войны на Дальнем Востоке, куда был командирован как военный художник. И в Петербурге Рубо продолжал поддерживать дружеские отношения с Малеевым.
Инженер жил неподалеку от Академии художеств — на Петербургской стороне. Здесь-то Франц Алексеевич впервые увидел дочь Малеева — Тоню, задорную и милую девушку, решившую посвятит! себя музыке.
Однажды Рубо оставил любезным хозяевам необычный подарок: на фарфоровой тарелке он нарисовал закопченной на свече спичкой чудесную сценку — яростно рубящихся всадников. Все были восхищены изяществом миниатюры и поражены быстротой, с какой она возникла — всего за пятнадцать минут.
— Чтобы не повредить рисунок, покройте его сверху лаком, — посоветовал Франц Алексеевич, галантно вручая свое творение юной хозяйке.
— Я тоже хочу так рисовать! — воскликнула девушка, не выпуская из рук удивительную тарелку. — Возьмите меня к себе в ученицы!
— А не боитесь, что вас зашибет лошадь, у нас ведь натура особенная?! — отшутился Рубо.
— Ни капельки, У нас в Рузе под Москвой были свои лошади. Я с десяти лет управляю упряжкой!
В батальной мастерской было всего четыре ученика. Поразмыслив немного, Франц Алексеевич решил взять ученицу. Беклемишев, большой приятель Рубо, сквозь пальцы посмотрел на это незначительное нарушение устава.
Будучи в мастерской «на птичьих правах», Малеева старалась компенсировать незаконность своего присутствия редкостным прилежанием: она точно являлась на занятия, внимательно вслушивалась в объяснения Рубо. Однако на первых порах ее этюды оставляли желать много лучшего. Неудивительно, что ей больше всех доставалось от требовательного наставника.
— Ну что это за живопись! — налетал Франц Алексеевич на испуганно примолкшую ученицу. Резким движением проводил сбоку на холсте красную или оранжевую полосу. — Похоже на цвет натуры?
— Нет.
— А чего не хватает?
Подумав, Малеева называла краску.
— Значит, краски вы видите, тогда чего же разводите бесцветную серятину!..
Как-то раз темным декабрьским утром Малеева, переступив порог остекленного домика, увидела непривычную картину: Сохнин переносил громоздкие и тяжелые мольберты. Посредине мастерской их уже стояло немало, а он подтаскивал все новые и новые.
— У нас пополнение! — доверительно сообщил он удивленной девушке. — Приходят репинцы. Очень сильные художники! — И Сохнин назвал несколько фамилий.