Золотая печать
Шрифт:
Февзи трезво оценивал обстановку. В его прежних планах на первом месте стояла задача поступления в заочную аспирантуру, продолжая выгодную во всех отношениях работу в старокрымской экспедиции. Затем он собирался приобрести в Старом Крыму собственное жилище и, сыграв свадьбу в Чирчике, привезти в дом молодую хозяйку. Но теперь, после того, как он узнал, что над его головой сгущаются тучи, от мысли об аспирантуре приходилось отказаться, что он и сделал без особых сожалений.
Вернувшись в Крым, он поспешил недорого купить в предгорьях – уже не в Старом Крыму, где он был на виду!
– небольшой домик с участком земли, в чем ему, якобы родившемуся в Ленинграде и ныне проживающему там же, никаких препятствий местные власти не чинили. Что с того, что имя и фамилия не славянские? Таких в Союзе две трети от всего населения, хотя в публикуемых результатах переписей приводятся иные сведения.
В конце сезона полевых работ хитрый татарин приехал в Ленинград, выписался, из олеговой квартиры и, вернувшись в Крым, прописался в своем новом «поместье» - никаких следов крымского татарина в его паспорте не было, так что и трудностей пока не ожидалось.
А занесшие его в свой черный список ленинградские кагебисты все еще негодовали, что не могут немедленно выслать этого крымского татарина из Питера.
Глава 7
Однажды воскресным утром в квартире Камилла раздался телефонный звонок. В трубке зазвучал неуверенный девичий голос. Услышанное Камиллом было не понятно в деталях, но ясно по сути: кто-то дал девушке из Крыма телефон «Кямиль–ага», и она надеялась, что он поможет ей найти мать и отца, которых два дня назад милиционеры увезли куда-то, а она спряталась у соседки, которая позвонила куда нужно и девочке пришлось убегать от прибывшей милиции через огород в соседний двор, где живут греки.
– Моего папу зовут Фуат… Нас уже несколько раз выселяли… Папу и маму арестовали…
– Приезжайте и спокойно все расскажете, - ответил Камилл, когда девушка, которая боялась, наверное, прервать свое нескладное повествование, сделала небольшую паузу, чтобы вдохнуть в легкие воздуха. – Запишите адрес… Нет, подъезжайте к станции метро… - Камилл назвал станцию и попросил собеседницу повторить.
– Так. Я вас буду ждать через полчаса у первого от центра вагона. Это понятно? Во что вы одеты? Хорошо. На мне будет серая пуховая куртка, в руках свернутая газета…
…Фуат, которого вывезли из Крыма в пятнадцатилетнем возрасте, последние годы копил деньги на покупку жилья в родной деревне. В узбекском городе Алмалыке у него был построенный своими руками дом, обставленный хорошей мебелью, с хорошим телевизором - работал Фуат шофером и умел левачить. Но, решив, что пришла пора перебираться на родину, он не хотел полностью порывать с Алмалыком, где он рос, обучился ремеслу, где женился и родил сына и дочь. Не хотел он полностью порывать с этим городком не потому, что тот стал ему второй родиной – родина только одна! – а потому, что знал то, что знали все крымские татары: в Крыму их не прописывают, а купленные дома отбирают. Так что алмалыковский обжитой дом был для него тыловым плацдармом, откуда он собирался, если не повезет с первого раза устроиться в Крыму, совершать методические набеги на Полуостров. Был конец февраля, когда он приехал в Крым и добрался до родной деревни. Людей, желающих продать дом, оказалось хоть пруд пруди! Но дома были какие-то некрепкие, в один кирпич, построенные когда-то для переселяемых сюда русских людей из далеких областей. В его же родовом доме расположилась контора, а другие татарские дома из желтого ракушечника, которые могут простоять хоть триста лет, поселившиеся в них люди продавать не собирались. Хотел уж купить Фуат «переселенческий» дом, да назавтра вызвал его председатель колхоза и по-доброму разъяснил, что, несмотря на Указ Верховного Совета, крымская областная власть пригрозила тем руководителям, которые будут у себя прописывать татар, исключением из рядов коммунистической партии.
– Не могу я тебя принять в колхоз, я должен сообщить о тебе в органы, понимаешь? Милиция тебя не пропишет, Мишка с твоими деньгами смоется, а у тебя дом отберут. Что будешь делать? – говорил председатель.
Это потом уж, когда власти понаберутся опыта с также понабравшими опыт крымскими татарами, такие откровенные разговоры станут невозможными, а тогда Фуат проникся искренностью председателя, который посоветовал ему вот что:
– Ты попробуй купить дом не на колхозной земле, а в каком-нибудь городке. Там тоже будут трудности, но там, может, сумеешь свое право отстоять.
Плохо разбираясь в то время в таких вопросах, Фуат отложил назначенную сделку, чем очень огорчил Михаила, который собирался уехать, наконец, на свою родную рязанскую землю, откуда его сманили пятнадцать лет назад в этот «солнечный Крым». Фуат же поехал по адресу, которым запасся в Узбекистане, к бывшему карасубазарскому татарину, который купил дом в Старом Крыму и, хотя прописку не получил, но как-то держался.
Ремзи, который уже имел опыт борьбы с «оккупационными властями», как он не вполне уважительно к системе выражался, показал гостю целый список жителей, мечтающих продать дома и уехать на свою родину. На следующий же день Фуат в сопровождении нового знакомого отправился по некоторым адресам. Хозяева домов встречали потенциальных покупателей как вестников новой жизни. Действительно, за сумму, полученную от татарина они могли приобрести у себя в родной деревне, покинутой по глупости пятнадцать - двадцать лет назад, солидное строение, а в придачу еще «москвича» или даже «жигуля». До внезапного появления в Крыму татар надежды на продажу домов практически не было, а возникшую сейчас возможность жестко обрубали местные власти. Тем не менее, татары рисковали покупать, а мечтающие вернуться на родину русские продавали дома вопреки запугиванию со стороны местной администрации и милиции.
По цене и по месторасположению Фуату приглянулся двор, расположенный неподалеку от жилища Ремзи. Приземистый домик в две комнатки с сенями соседствовал с пристройкой, используемой как кладовая, в дальнем углу двора был загон для овец и небольшой курятник. И главное - было достаточно места для возведения нового дома, для огорода и для посадки новых деревьев.
– Все, покупаю! Будем соседями!
– сказал он Ремзи и на следующий же день поехал с хозяином в райцентр, где нотариально оформил покупку.
Дальше все было как всегда. В паспортном отделе милиции вопреки существующему положению прописывать владельца в его доме отказались. Почему?
– А вы нигде не работаете, нам тунеядцев здесь не нужно.
Пошел татарин устраиваться на работу:
– А у вас прописки нет!
– такой ответ получал он и в соседнем совхозе, и во всех ближних колхозах, изнывающих, между прочим, от недостатка шоферов, трактористов, ремонтников. Однако у руководителей страх перед органами безопасности был сильнее долга перед хозяйством.
Как сотни семей по всему Крыму решил и Фуат жить в своем доме без прописки - гори она голубым огнем! Через неделю приехала жена Хафизе с дочкой, привезла матрацы и одеяла. Сын, который проходил срочную службу в Советской Армии, дал родителям телеграмму с поздравлением. Вскоре прибыл из Алмалыка контейнер с простой мебелью - гардероб, деревянные кровати да диван, и семья перешла с походного образа жизни на более или менее цивилизованный.
Как описать чувства человека, обретшего свой дом на отчей земле, откуда он ребенком был изгнан и о которой думал каждый день, каждый час всю свою жизнь! Не один год возделывали Фуат и его жена огород на участке вокруг алмалыкского дома, а сейчас довелось им очищать и подготавливать землю под запоздавшие весенние посадки в родном Крыму - впервые в жизни! Здесь земля была своей, родной, пропитанной потом многих сотен поколений предков. Вонзать в нее острие лопаты, мять ее в пальцах, нюхать ее, даже пробовать ее на вкус - все это доставляла не только душе, но и телу необыкновенную радость. Провозившиеся целый день на этой земле мужчина и женщина ощущали особый вид усталости, когда душа молодеет, улыбка не сходит с губ. Фуат в те часы, когда оставался во дворе один, выходил в огород и ложился на землю, прикладывал к ней ухо, и ему казалось, что он слышит голоса своих родителей, своих дедов и бабушек. «Машалла, Фуатчыгым! Къардашларынъы хорчаладынъ, бабанъы дженктен кельгенини кординъ, ве бугун энди ватанымызгъа къайттынъ, огълум!» - это был голос матери, умершей от азиатской болезни летом сорок четвертого. «Афферим, оглум, энди ватанынъдан вазгечмессин!» - это был голос его отца, который вернулся в Узбекистан с фронта в сорок пятом году, когда Фуат жил впроголодь в тесном бараке с двумя сестренками восьми и двенадцати лет и работал тачечником на шахте. Отец, потомственный виноградарь, мечтавший хоть когда-нибудь вернуться в Крым и умереть на своей земле, погиб в случившейся на шахте аварии еще в те годы, когда крымский татарин не мог покинуть границы административного района, указанного в его заменяющем паспорт листочке.
И еще слышал Фуат вперемежку звучащие голоса дальних предков, предрекающие ему и его потомкам счастливую жизнь на родном Полуострове на все будущие времена, и одна фраза четко выделялось в нестройном хоре - «Кош кельдинъ Ватанынъа, эвляд!»
(Перевод фраз: «Хвала тебе, Фуат! Ты сумел сохранить сестричек, дождался вернувшегося с войны отца, а нынче уже вернулся на родину!»; «Молодец, сынок, теперь уже ты родину не покинешь!»; «Добро пожаловать на родину, чадо!»).
Ни один крымский татарин не сомневался в предстоящем счастливом будущем на земле своих предков. Но сегодня трудности шли одна за другой.
Сразу же возникла серьезная проблема у десятиклассницы Алиме: ее не принимали в школу. Но девочка твердо решила заканчивать школьное обучение на родине.
– Нет прописки, значит, не положено!
– задыхаясь от одышки кричала директор школы, не стесняясь присутствия своих молчащих коллег.
После неоднократного посещения Фуатом районного отдела народного образования, дочке разрешили посещать уроки, не зачисляя ее в ученицы официально.
– Все равно вашу семью скоро выгонят из Крыма, - с прелестной улыбкой говорила Фуату молодая и красивая чиновница, давшая такое милостивое разрешение. – Ладно, пусть доучивается, уже до конца учебного года недолго ждать.