Чтение онлайн

О чём, скажите на милость, может ещё размышлять русский писатель, связанный по рукам и ногам и закинутый, как чурка, в амбар под замок, как не о смысле жизни? Да, впрочем, даже если и несвязанный? Даже если и не под замком? Всё одно, если он настоящий русский писатель, суждено ему о смысле жизни печалиться. Оно так. И безо всякой тюрьмы ему это суждено. Обречён на это. Априори. Имманентное такое свойство у русского писателя.

Так что тюрьма, в общем-то, не причём.

Хотя, с другой стороны, известно, что всякое заточение этому неординарному занятию весьма способствует, ибо, - как где-то заметил один из ненаших наших в области литературы Нобелевский лауреат, - в неволе, недостаток пространства с лихвой компенсируется избытком времени, что, как мы сами уже догадываемся, не может ни подвигать узника на срыв в такие вот размышления, - в размышления философского толка.

Ну вот. Лежит, значит, как уже было сказано, Виктор на холодном земляном полу и эту проклятую думу думает. О смысле жизни. Часа, наверное, уже четыре лежит. И всё думает.

И всё думает, и думает.

И всё думает, и думает.

И вдруг (о, это благословенное "вдруг") толи от холода, толи оттого, что кровообращение у него от пеньковых перетяжек сбилось с правильного круга, толи от того и от другого вместе, а может от какой иной причины, природу которой по незнанию отпишем на очередную тайну бытия, но далась вдруг Виктору отгадка на этот вечный вопрос.

"А ведь смысл жизни-то в жизни смысла заключается!" - ахнул он про себя, и не воскликнул вслух, лишь по той причине, что рот кляпом был заткнут.

И тут же - как же это так?!
– удивился тому, что раньше ему такая справедливая мысль ни разу в голову не приходила.

И сразу сделалось ему от этой симметричной мысли легко. И даже весело. Потому как разве же может истинное Дао быть невесёлым? Нет, не может. И тогда в миг нынешнее его неловкое и скрюченное положение обрисовалось, в свете этого последнего (а Испанский Лётчик, наверняка бы, суеверно заметил, - крайнего) умозаключения, как бы и не совсем таким уж удручающим. Удручающим, конечно. Но не совсем.

А сама идея о том, что сутью жизни является необходимость поддерживать существование смысла, показалось ему настолько глубокой, что могла бы, она, пожалуй, вместить в себя всю первородность вселенской спирали, и настолько мошной, что того и гляди, сподобилась бы она эту спираль раскрутить в обратную сторону.

Жаль только, что не могло это Озарение, тянущее мощью своей на Откровение, сорвать с него утомительнее вражьи путы.

Жаль.

Развяжите мне руки. Я вызываю Капитана Африка. Я вызываю Капитана Африка. Всем, кто меня слышит. Я вызываю Капитана Африка. Я вызываю...

Майор Африка вызывал Капитана Африка.

Тщетно.

Но тут уж сам виноват. Виноват-повинен в том, что по указанной Бажбой Барасом Батором дорожке один пошёл. Не стал подмогу вызывать. Решил налегке и по скорому, - меч в руке и рисовый шарик в котомке. Поторопился. Вот и вышла промашка. А всё от того, что по дурной писательской привычке решил, никого не дожидаясь, сюжет побыстрее двинуть. С одной стороны оно, конечно, понятно - до следующего броска кубика меньше двадцати восьми часов оставалось. Нужно было поторапливаться. Но с другого бока - надо же было подумать. И негативный поворот ситуации предусмотреть. В виду его иметь. И подстраховаться на случай.

А случай выдался.

Шоно и его опричники оказались жлобьём.

Он, вообще-то, когда от старика в их логово отправился, надеялся, что джентльменами окажутся, пусть и удачи. Пусть и удачи, но джентльменами. Романтиками, так сказать, с большой дороги, которых за эти самые романтические струны можно было бы подёргать и на бандитском кодексе благородства свою собственную партию сыграть.

Но оказались обыкновенным жлобьём.

Стопроцентным. Кондовым.

Шоно - это коренастое бритое наголо чмо в длиннополом кожаном пальто находился на момент его прихода под лёгкой дозой. На предложение Виктора получить подъёмных штук триста и отвалить, допустим, в какие-нибудь оффшоры на Голопопские острова или, к примеру, ПМЖ в Чехии прикупить с домиком под Прагой и небольшим бизнесом в общепите, только вяло усмехнулся. Поковырялся в зубах пальцем и произнёс, не спускаясь с крыльца, алчно:

– При бабках, стало быть, фраерок. Это хорошо, что при бабках. Может, тогда живым останешься, коль при бабках.

Виктор насторожился, - слово "фраерок" Шоно произнёс с тем картаво-смачным чпоком, которое встречается только у латентных фраерков, лишивших себя радости быть добропорядочными обывателями в силу неверно истолкованного посыла, заложенного в прочитанных когда-то бабушкой на ночь "Разбойниках" Шиллера. И если Шоно на самом деле фраерок, то худо наше дело. Будет из кожи вон лезть, чтоб доказать как он крут.

– Мы щедрых не трогаем, - прибавил Шоно.
– Верно я говорю, Мякиш?

Мякиш, тот парень, которому Виктор автомат свой на входе в усадьбу сдал и который его, собственно, к Шоно и привёл, угодливо заржал и ткнул в спину:

– Давай, выкладывай.

– Чего выкладывать?
– как бы не понял Виктор.

– Бабки!
– рявкнул парень.

– Я что их, по-твоему, с собой ношу?

– А где они у тебя?
– спросил Шоно.

– Где надо, - неопределённо ответил Виктор.

– Ты меня расстраиваешь, - покачал головой Шоно.

А Виктор начал озираться по сторонам. Вся ограда была заполнена демонами. Бежать не представлялось возможным. Понял это в полном объёме.

И тогда начал давать задний ход.

– Давайте так решим. Вы меня сейчас отпускаете. Я привожу деньги. И мы приступаем к переговорам.

– К каким ещё переговорам?

– Ну я же тему выше обозначил. Ты со своими архаровцами навсегда оставляешь эти места, а я компенсирую твои финансовые потери. Цена вопроса, по моим прикидкам, триста тысяч долларов. Или вы предпочитаете в евро?

– Я предпочитаю, чтобы ты заткнулся, - лицо Шоно мгновенно окаменело. Триста штук и отвалить навсегда... Смеёшься что ли? Да я такие бабки здесь всего за два года делаю.

– Это пока, - предположил Виктор, - скоро здешняя ваша нива оскудеет.

– Это почему ещё?
– удивлённо вскинул брови Шоно.

– Потому что вы у людей изымаете всю прибавочную стоимость, - принялся Виктор объяснять бандиту азы политэкономии.
– Труд в этих местах скоро потеряет всякий экономический смысл. Никто не будет заинтересован в создании нового валового продукта. Понимаешь, труд не есть имманентное свойство человека, меркантильность - вот истинный двигатель процесса товар-деньги-товар. Когда нет личного интереса, нет и продукта. А продукта не будет, чем сможете поживиться? Это, во-первых. А во-вторых, начальники ГУВД имеют свойство однажды уходить на пенсию. Вот и ваш оборотень в лампасах когда-нибудь тоже уйдёт. Не вечен. Сунут ему в зубы пистолет именной, да пнут под зад, - пшёл отсюда... Где гарантия, что новый не окажется честным ментом?

– Это ещё когда всё будет, - махнул рукой недальновидный Шоно, обрисованные Виктором флэш-фьючерсы его не напугали.
– На мой век барыша хватит. Ну, а если здесь перестанет рыбка ловиться, новое место найдём. Правильно я говорю, Мякиш?

Стоящий у Виктора за спиной Мякиш вновь подобострастно закудахтал.

– Послушай, а откуда ты, вообще-то, взялся?- задумался вдруг Шоно. Кто тебя такого умного сюда прислал?

– Никто, - ответил Виктор.
– Я сам пришёл,

– Сам?... Ну, и какой тебе самому такой интерес бубновый мне откупные башлять? А? Зачем тебе лично надо, чтобы я из этих краёв свалил?