Чтение онлайн

– Какой интерес?
– Виктор отвёл взгляд на утопающие в сизой дымке вершины.
– Есть у меня интерес. Чисто эстетический. Нарушаешь ты, Шоно, местный фэн-шуй. Ломаешь гармонию. Воздух портишь. И людям весь кайф от нахождения в этих благодатных местах ломаешь.

– Чего-чего ты сказал? Кого ты послал? Мякиш, ты слышал?

Мякиш кивнул.

– Мякиш, я не понял, он что, бугор?

Мякиш пожал плечами.

– Нет, Шоно, я не бугор, - вставил Виктор слово в их пинг-понг, говорю же тебе, я - эстет.

– Эстет? Ты эстет? Ах, ты эстет! А ты слышал поговорку насчёт эстетов?

– Смотря какую.

– Такую: хороший эстет, это мёртвый эстет.

– Нет, такую не слышал.

– А зря. Это же про тебя поговорка.

– Шоно, ты вроде умный человек и образованный вроде...

– Ещё бы! Почти три курса автодорожного.

. Ну так подумай, какой тебе резон меня убивать?

– Это ты правильно скумекал, никакого резона мне тебя убивать нету. Я тебя лучше продам.

– Продашь?
– удивился Виктор.
– Да кому я нужен?

– Думаешь, никому?

– Точно знаю, никому. Знал бы ты, как последние тиражи хреново расходились.

– Тиражи-миражи...
– усмехнулся Шоно.
– Да я тебя корешам твоим продам. Ты что думаешь, я не знаю, что ты не один сюда приехал? Я всё знаю. Доложили уже.

– Быстро у вас.

– А ты что думал?! Думал, что мы тут все лохи. Терпилы прирученные?! Да? Думал, что можно вот так вот просто наехать по нахаловке и нас развести по дешёвому? А вот хрен тебе! Это наша земля!

– Понаехали тут!
– подтявкнул Мякиш.

– Не ваша это земля, - посмотрев на небо, сказал Виктор, потом опустил взгляд долу и добавил: - Никогда не была она вашей и никогда вашей не будет.

– Пасть заткни да!
– прикрикнул на Виктора Шоно и стал инструктировать своего придворного обормота.
– Значит так, Мякиш, давай определяй его на кичу. В летний сарай пока. Только свяжи. А как сделаешь, буди Лося, пусть Ряху возьмёт, Костю Городского и Лебяжу, и дует в Бурендай к братве этой залётной с такой телегой, что, мол, вашего чувырлу братского мы в двенадцать завтра завалим, не моргнём, если лавэ за него к сроку не подгоните. Врубаешься?

Мякиш кивнул

– Сумму слышал?

Мякиш опять башкой кивнул, что твой "болванчик" из Китая. Но Шоно отрезал:

– Звездит, чую жопой. Сдаётся мне, что больше у них с собой капустяры. Короче, удвой-ка ты это дело. Пусть напрягутся.

– Зря ты это затеял, Шоно, её богу, зря, - вздохнул Виктор.
– Я же хотел по мирному, хотел, чтобы без крови мы разошлись.

– А всё и так будет тип-топ, чики-пики, и без крови, - самонадеянно заверил его Шоно.
– Если, конечно, дёргаться не станете. Вот увидишь.

– А я и так уже всё вижу, - признался Виктор.
– И знаешь, что я вижу?

– Ну?

– Мне это не очень приятно говорить, но ты...

– Чего я?
– сверкнул своими серыми зенками Шоно.

– Не сегодня-завтра ты умрёшь, Шоно, - выдохнул Виктор.
– Извини....

– Шутишь?
– конечно, не поверил такой глупости Шоно, но было видно, что насторожился, - глаза выдали.

– Разве с такими делами шутят?
– изобразил Виктор удивление на лице.

– Гонишь ты всё?

– Ты, Шоно, давно в зеркало смотрелся?

– Вчера брился.

– Ты что разве не видишь, - у тебя же лицо обречённого человека.

– У меня?

– У тебя, Шоно. И мне жаль тебя.

– Тебе меня жаль?

– Да, жаль. Ты, в общем-то, в глубине души неплохой мужик. Правда, в очень глубокой глубине. Тебе бы... Ну ладно... А потом, разве ты виноват, что однажды майским вечером тот ласковый дядечка затащил тебя, наивного и доверчивого пятиклассника, к себе домой. Нет, конечно, не виноват. Что он тебе, кстати, пообещал?

– Модель фрегата, - как загипнотизированный, пробормотал Шоно и впал на пяток секунд в полнейшую прострацию, но усилием воли сумел стряхнуть наваждение и спросил у Виктора хмуро: - Откуда узнал?

– Изучал проблему, - пояснил Виктор.
– Таким как ты уродом может стать либо тот, кого в детстве нянечка на кафельный пол роняла, - черепно-мозговая травма там и всё тому сопутствующее. Да. Либо тот, кто свою нежную попку вкрадчивому и ласковому извращенцу добровольно в аренду сдавал. За мишку на севере. Шрамов на твоей голове я не вижу. Значит, второе.

– Мякиш, отруби ты его, - не выдержал такой наглости Шоно.
– Чего он там у тебя расит не по делу.

И Мякиш без замаха, резким движением, как будто давно ждал такой команды, послушно обрушил приклад на беззащитный затылок Виктора.

Облака качнулись. Понеслись назад. В бездну окунулись синие глаза. У-у-у-у-у, - на на-на на-на на на-на-на-на.

И сквозь угасающее сознание пронеслось из пункта П в пункт Ц: "Господи, как это слабое и дрожащее небо может выдержать на себе такое невероятное количество птиц".

Успел подумать. Успел. Чего там, - наносекунды. Успел. И подумать успел. И увидеть успел. Увидеть, как и сам Шоно, стоящий на крыльце дома, и дом, на крыльце которого он стоял, и старый кедр, что рос у крыльца дома, на крыльце которого стоял Шоно, начали заваливаться куда-то назад.

Завалились ли они окончательно, вот этого уже Виктор не увидел, - всё вокруг него для него на тысячу веков и три года зачем-то погрузилось в темень.

И всё здание мироздания рассыпалось на камушки, камушки обратились в пыль, пыль растворилась в тишине, - и осталось от всего, что казалось таким навороченным и незыблемым, одна только маленькая точка. На затылке. И точка эта кочка зело ныла. Очень зело.

Зато от боли этой нестерпимой разрушенный до основанья предательским ударом мир всего через каких-то тысячу веков и три года начал своё возрождение. Прямо там, у Виктора в больной голове мир и начал своё возрождение. Нет, лучше так - Возрождение. Оно так красивее будет.

И возродился мир. Мир, в котором всё связано со всем, и всё происходит со всем одновременно и совсем не впопад. Чем, собственно, он и прекрасен.

Но поскольку ни одна голова никогда ещё не была в состоянии удержать в себе всё это разбухающее, словно дрожжи, клокотанье, пришлось Виктору глаза приоткрыть. И сущее хлынуло наружу через эти его щелочки. И срочно организовало на свой лад пространство в пределах видимости. И стало для начала тёмным амбаром. Что для начала, в общем-то, совсем не плохо. Бывало хуже.