Золото гуннов
Шрифт:
Не забудет Богуслав рассказать и о том, что арии, шедшие вслед солнцу, остановились в землях Семиречья, изобилующих лесами да степями с травами злачными. И что был у них муж Богумир, всеми уважаемый, при котором роды ариев стали расти да умножаться, богов светлых почитая. И родилось у Богумира много сыновей и дочерей, среди которых старшим был Кимр. Вот возмужал Кимр и обратился к отцу Богумиру с просьбой отпустить его с братьями меньшими и воями в земли полуденные да закатные, счастья поискать, божий мир посмотреть, себя показать. Ибо прошел слух, что и кроме ариев есть люди других родов и племен на земле. Не стал противиться тому Богумир, отпустил сыновей. Только наказ им дал не забывать богов своих светлых, помнить, что все они внуки Сварога, дети Дажьбога и Перуна.
Черной молнии подобно пролетели вои Кимра по землям полуденным и закатным. Если их встречали с миром — мир несли, если встречали бранью — то брань и смерть ждали встречавших. И где бы они ни побывали, там их всюду звали по имени вождя их Кимра — кимрами либо киммерийцами. Так арии стали кимрами летучими, на врагов ужас наводящими…
А еще не забудет Богуслав поведать потомкам своим о Колоксае — царе-солнце, младшем сыне Кимра или Таргитая, как называли его позднее скифы. От Колоксая родится Троян — отец родов русских, давший начало Трояновым векам, о которых каждый русич должен знать и помнить. От самого же Трояна родятся сыновья Скиф, Рус, Словен и Венд, которые и дадут названия родам по именам своим — скифам, русам, славянам, вендам-венедам.
Так как старшим был Скиф, то все окрестные народы и русов, и славян, и самих скифов для простоты понимания звали скифами. Но то — чужие народы. Сами же русы, расселившись у Дона-реки и моря Сурожского, уже называли себя по имени отца своего Руса. А славяне и венды-венеды, уйдя еще дальше на заход солнца к рекам Висле и Одре, стали зваться венедами да славянами или словенами. Ибо славили добрым словом себя и богов своих.
И построят скифы, тавры и русы города Сурож и Корсунь на берегах Тавриды, Олешье у вод Непры-реки и Дон-град у Дона. Только хитроумные греки-ромеи, любящие загребать жар чужими руками, станут звать эти города на свой лад Херсонесом, Ольвией и Танаисом. Да не просто сами звать — то полбеды, но и по всему миру раструбят — что совсем беда.
И поведает Богуслав, как скифы и русы ходили в земли вавилонские при царе их Набсуре. А еще — в земли египетские. И приводили народы, в странах тех живущие, в трепет и содрогание. А было то не далее, как десять веков назад.
Не забудет Богуслав рассказать и о врагах, приходивших на земли скифов, русов и славян. О египетском царе Весозе, о персидских царях Дарии и Кире, покрывших свои имена бесславием. А еще об Александре Великом и отце его Филиппе Македонском, подходившим с войском своим к стенам Олешья, но ушедшим оттуда «не солоно хлебавши».
Поведает он и о царе Боспорского царства Митридате Евпатории, великом полководце, сражавшемся то со скифами, то вместе с ними против римских когорт, поведает. И о римском императоре Траяне, долго воевавшем с русами и аланами-ерусланами. Траян не победил, но отбив их напор, возгордился этим деянием до того, что колонну в честь самого себя воздвиг.
Но, самое главное, Богуслав не забудет поведать молодым сородичам о славном витязе Русколани Бусе Белояре Князе, одержавшем немало побед над готами, но павшем не в поле от мечей и копий, а от коварства готского. Хоть и умен был князь, да доверчив. За то и поплатился…
А еще не забудет поведать он о бесконечных рознях и войнах среди родов и племен русов, скифов, славян. О нескончаемом дроблении этих племен, потери ими единства, а с единством — силы и мощи былой.
А почему не забудет все это поведать Богуслав? Да потому, что Ратша не раз и не два, а многажды обсказал ему про это, не раз и не два уже порасспрашивал его самого о том. И Богуслав не только повторил за ним слово в слово, но и пропел все, словно песнь торжественную, словно молитву богам пресветлым сказанную, ладно да складно. А еще Богуслав научился чтению и начертанию рез и рун. И не только рез да рун, но и буквиц ромейских. И этот дар свой он со временем передаст сыну либо внуку. Как род передается от отца к сыну, так и знания — от старшего, умудренного годами и опытом, к младшему.
Но до этого Богуславу предстоит дело наипервейшее — наложить заклятье на погребение самого Ратши, чтобы никто не смел тревожить дух покойного. А еже найдется какой безумец либо смельчак, который позарится на богатства Ратши, то лишится он разума и живота своего.
Да, уважаем в роду Ратша, зело уважаем. А потому и крепка у Ратши изба-землянка, наполовину зарывшаяся в землю-матушку для тепла. Снаружи только крыша покатая, как шляпка гриба-боровика, торчит. Только завывание бури все равно слышно. И ни деревянные стены, ни толстая камышовая крыша, сверху для прочности слоем земли и глины присыпанная, а ныне еще и снежным сугробом с настом сравнявшаяся, ни полог из шкур, ни крепкая дверь не спасают от нудных звуков непогоды. Впрочем, у кого сон крепок, тем завыванья Позвизда не страшны: спят себе, похрапывают, сопатками посвистывают. Не хуже самого Позвизда. А вот старому Ратше не спится. И потому он то шуршание мышей в сене слышит, то неистовую пляску Зимерзлы за стенами землянки своей.
«Занесет так, что поутру и откопаться не просто будет… — одолевают Ратшу думки. — Вон как озорно да люто воют Зимерзла с Позвиздом. Однако пусть лучше они воют, да снегом колючим друг в друга бросаются, чем волчья стая взвоет… Та, если дорвется до веси, то жди беды: в хлевах всю скотинку — и большую, и малую — перебьет, изведет. Не раз случалось… Это стельных коров от зимней лютости ближе к домашним очагам берут. Остальная-то животина: и овцы, и свинки, и лошадки, и телятки, и бычки, и жеребчики — все в общих хлевах, принадлежащих роду… Хлева те, правда, утеплены хотя бы стогами сена, свезенного с лугов, но все же не домишко людской, очагом обогреваемый. Студено в них в лютую пору… как в нынешнее ненастье. Студено так, что отроки, каждый день назначаемые старейшиной рода нести охрану, часто мерзнут и долго потом недужными бывают. А то, покашляв да похаркав кровью, и помирают. Таким ни заклятия ведунов и ведуний, ни взвары травяные уже не помогают».
Но тут мыли старого Ратши, словно стадо разношерстных овец, перекочевали с думок о волках и вьюгах на думки о старших сыновьях. С одного поля на другое. Поля — разные, но думки важные, серьезные.
«Славец с Севком опять речи о выделении из семьи заводили: тесно, мол, им. Хотят со своими детками жить отдельно… Может, оно и правильно хотят… Когда все родичи в едином кругу — конечно, надежней. Сила силу множит. Купно и трудиться проще и обороняться от ворога сподручней. Ворогов же всегда больше, чем желалось бы… Но и выделяться-то когда-то надо… Самого ведь отец также когда-то выделил… хотя тоже с неохотой…»
Тут Ратша стал вспоминать, как был молод, и как его отец Славко выделил из семьи в отдельную землянку, не отказав в помощи построить и обустроить ее.
«…А пусть по весне, как только Ярило передаст свой золотой щит Купале, и отделяются… — решил Ратша, почесав пятерней спину. — Да и Радец, пожалуй, тоже… Чего зря неволить. А девицам же, которые созрели до замужества, весной неплохо бы суженых сыскать в соседних родах. На игрищах. Вервь-то большая, на многие поприща вдоль берегов речки Руды раскинулась. Чай, с благословения Лады, всем найдутся суженые-то…»
И вновь мысли Ратши под завывание вьюги, похрапывание сыновей, посапывание молодых жен и шуршание мышей побежали, заскользили невидимыми ручейками, то переплетаясь, то разбегаясь, от взрослых сыновей и их семей к старейшине рода, к делам племени. А если иссякали ручейками, то порхали бабочками над лугами жизни, поскрипывали кузнечиками невидимыми, попискивали комариками малыми, проносились птахами вольными. Случалось, скользили ужиком юрким, а то и лягушкой нескладной тяжело прыгали…
…Старики сказывали, что давным-давно, когда не только самого Ратши, но и его отца, и отца этого отца, а также и старейшины рода Севца и его пращуров, на белом свете еще не существовало, то во главе их рода-племени стоял муж именем Сам или Сем, славный потомок праотца Руса, равный многим богам. А у Сама-Сема был сын Сев. И был он мудр главой и крепок телом. Это он научил не только верхом скакать на комонях, не только пасти отары овец да стада коров, кормящих род мясом и молоком, но и землю по весне взрыхлять, и злаки в нее бросать — сеять, и жито по осени собирать.