Чтение онлайн

Одежд своих гунны не меняли до тех пор, пока те не изнашивались или не истлевали от пота до дыр и уже не поддавались никакому штопанью. И мало заботились, если от одежд оставалось только одно название. Зато обожали злато, которым украшали в основном сбрую комоней: узды, седла стремена. Даже у самого бедного и никчемного гуннского всадника-воина хоть несколько малых, тонюсеньких-претонюсеньких золотых пластиночек, но было вкраплено в сбрую. Про храбрых и отважных воинов говорить уж не приходилось: вся сбруя у них горела золотым огнем. Но самые богатые украшения были, конечно же, у вождей и их сыновей. И не только на конской сбруе, но и на воинских доспехах и одеждах.

Где гунны добывали столько золота и серебра, было тайной. Но поговаривали, что все это им досталось после разгрома богатого Боспорского царства, некогда процветавшего на берегах Сурожского моря и устья Дона-реки. С эти царством русы и анты много веков вели торговлю, считая своим соседом. Да что там соседом?.. — Половина жителей Боспорского царства, если, вообще, не две трети, были потомками русов, скифов да амазонок — воинственных дев Подонья.

«Эх, конская сбруя, конская сбруя… — вспомнив мимоходом и ненароком о конской сбруе, подумал уже с вожделением о ней Ратша. — Заветная мечта любого воина».

Седлом русов, в том числе и Ратшу, было не удивить. Общаясь в степях с аланами да сарматами, а ранее и со скифами, русы не только видели эти хитроумные приспособления, но и сами ими умело пользовались. Правда, при этом особой тяги к их украшению не имели. Ну, разве что старейшины родов, чтобы хоть как-то отличиться от простых родичей-воинов.

Невидалью чудной не были для русов и воинские доспехи. Хоть просто кожаные, хоть пластинчатые, изготовленные из костяных срезов копыт коней и нашитых с напуском одна на другую на кожаную основу. Многие имели как изготовленные собственными мастерами, так и добытые в походах. Пластинчатый доспех был крепче, но стоил дорого и являлся заветной мечтой каждого воина.

А вот стремена — гужевые петли, крепящиеся к седлам и служащие упором ступням ног, впервые увидели у гуннов. Увидели, испробовали — и пришли к выводу, что без них уж никак нельзя. Всадник, вставив ступни в стремена, сидит на комоне как влитой: не соскользнет, не ерзанет, не пошатнется. А прижмет нужда, так и повернуться во все стороны можно, не боясь соскочить с крупа. И замах руки куда как крепче да вернее. К тому же ковали русов тут же и улучшение стременам придумали — стали ковать железные. Ступне в них куда вольготнее и устойчивее — никакой тебе теснины и неудобства.

Если у русов и славян главным среди богов был Сварог, у скифов — Папай, у готов — Вотан или Один, то у гуннов — дух неба Тэнгри. Однако гунны, почитая своего бога, воздавая ему почести и хвалу, принося жертвы травами, молоком кобылиц, воскуривая костры до небес, чужих не хулили. Относились со сдержанным уважением: все-таки боги, а не смертные люди.

Что же было общим для всех, так это крест — древний символ круговращения, смены эпох, времен года, дня и ночи, Яви и Нави. И русы, и славяне знали, что символ этот еще со времен их отца Ария был в чести. Только вот в последние годы стал забываться. Зато гуннами был уважаем и храним. А еще и готами, точнее той частью готов, которая в Бога-человека, во Христа уверовала. Были среди готов и такие, которые в кресте символ мученической смерти Христа во спасение всего рода человеческого видели.

Ратша ведал, что далеко за синим морем, на окраине ромейского государства зародилась новая вера, вера в Христа-Спасителя, что эта вера набирает силы. Ведал, но не роптал, ибо тому, что должно случиться в мире Яви, тому, что уготовано богами в Нави, человек, даже волхв, помешать не в силах. И уж тем более такой, как Ратша. Он хоть и исполнял обязанности хранителя законов щуров и пращуров, дедов и прадедов в родной веси в дни празднеств, но ученостью волхвов не обладал. Да и не стремился к этому. Рожденный воем должен быть воем. Рожденный же волхвом должен стать волхвом. Но так как в роду Севца своего наследного волхва не было, то обязанности хранителя древних традиций пали на Ратшу, как самого сообразительного. Вот он и нес сей тяжкий груз по мере сил и возможностей. Даже появление гуннов не стало помехой тому.

Самого Баламбера, или Беламира, как чаще звали его русы, анты и славяне на привычном для себя языке, Ратше в свои молодые годы доводилось видеть только издали. Почти всегда в тяжелом пластинчатом доспехе и в кругу ближайших советников или вождей из союзных родов и племен. Ближе приблизиться не позволяли нукеры — телохранители из сыновей и ближайших родственников, всегда оттиравшие чужеземных воинов подальше от своего вождя. Зато его племянника Ругила от младшего брата Харатона, называемого часто Роусом, а то и просто Русом, видеть-зреть приходилось довольно часто. Ругил был отроком любознательным, непоседливым — по делу и без дела в сопровождении десятка, а то и дюжины воев появлялся в станах союзников.

Лицо у Ругила, как и у всех его сверстников, было густо испещрено шрамами — гунны с раннего детства, чуть ли не с рождения, наносили порезы на ликах детей, приучая их к терпению боли. А еще — чтобы волосяной покров не трогал их бород и усов в пору зрелости. Густые смоляные волосы были забриты на челе, а на затылке стянуты в косичку. Серые, как осеннее небо, очи то светлели, лучась заинтересованностью, то покрывались хмарью. И тогда взгляд их становился не по-детски тяжел, гневлив и… опасен. Ратше как-то удалось увидеть, как Ругил, вдруг ни с того ни с сего воспылав гневом, зарезал кинжалом пленника-гота, светло-русого великана, оказавшегося у него на пути. Зарезал просто так, ради забавы.

«Степной орел растет», — восхищались им гунны.

«Коршун», — хмурились русы.

Ратша же не восхищался и не хмурился, молча наблюдал за будущим вождем гуннов. А то, что это рос будущий вождь, можно было не сомневаться. Все задатки к тому имелись: и родовитость, и отвага. «Недурно бы сойтись с княжичем поближе», — рассудил Ратша, наблюдая за отроком.

Ругил рано лишился матери: умерла во время очередных родов. С отцом Харатоном держался почтительно, но любви, судя по его поведению, не испытывал. Да и проявление любви в среде гуннов, хотя бы отца к сыну или сына к отцу, считалось слабостью. Слабость у гуннов — хуже смерти. К тому же до недавних пор родство у гуннов считалось только по рожденным от одной женщины. Ибо мужьями у ней могли быть разные мужчины, которые и не ведали: понесла ли от них дочь степей или же не понесла, став непраздной от другого. И только в последние годы, когда браки с благословения Тэнгри упорядочились, когда в роду стал главенствовать мужчина, у отцов появились наследники и продолжатели рода.

До поры, когда молодой жеребчик ищет кобылку, когда один вид молодицы вызывает у молодца жажду обладания ею, Ругил еще не дорос. Поэтому жара любовных томлений он еще не испытывал. И отроковицы, будь то степнячки или же красавицы славянки да русинки, взгляда Ругила не затрагивали. Если что и восхищало его взгляд, вызывая огненную искрометность, если что и вызывало азартный трепет сердца, неистовое томление духа, так это комони-кони. В них-то он, как и всякий степняк, не чаял души и готов был дни и ночи проводить в седле.

Однажды, дело было на берегу Семи-реки, гунны вздумали купать лошадей. Сами они, выросшие среди степей, водных просторов боялись, плавать не умели, но сидя на конях, преодолевали любую водную преграду или вброд или вплавь. А уж искупать лошадку в летний зной — дело не только любимое, но и весьма полезное: меньше станет на теле благородных животных всяких кровососущих тварей — слепней, оводов, мошки разной. Да и кожа после купания блестит и переливается красками, что твоя радуга после дождика. Любо-дорого смотреть. Словом, купание лошадей гунны обожали. А тут все к одному и сошлось: жара — несусветная, сечь и сражений — не предвидится: готы далеко на закат солнца убрались, праздность — одолевает…