Чтение онлайн

Наверное, я слишком примитивно врал, потому что он снова слабо улыбнулся и попросил:

— Не надо, не лгите. Вы бы хоть сговорились сначала. Андрюха сказал, что вы меня героем назвали, вы про Доронина…

Я снова неуклюже сфальшивил:

— Да? Ну правильно, и я тоже говорил, после Доронина. Правда, Володя.

— Не умеете вы врать, товарищ капитан…

Закрыв глаза, он долго молчал. Решив, что он уснул, утомленный разговором, я осторожно поднялся, но Дронов тут же открыл глаза и окликнул:

— Уже уходите?.. Ну, хорошо. Вы идите. Я тут один… побуду. Спасибо, что пришли, я очень ждал вас… До свидания.

— До свидания, Володя, еще увидимся.

— Да, конечно…

Осторожно прикрыв дверь, я привалился спиной к стене и долго стоял неподвижно, стараясь унять тревожно заколотившееся сердце. Бедняга Дронов… Разве поимка Бугаева стоила его жизни? Останься он жив, он бы мог десятки, сотни таких Бугаевых…

Ослабив на шее душивший меня галстук, я тяжело побрел по коридору вдоль рядов дверей. Мне вдруг захотелось поскорее выбраться отсюда на воздух и свет, чтобы не видеть этих мертвенно-белых дверей, из-за которых доносились страдальческие стоны, не чувствовать удушливого запаха лекарств, болезней и беды, пропитавшего, казалось, даже каменные стены.

Когда я уже почти дошел до стола с сидящей за ним хорошенькой медсестрой, за спиной у меня раздались крики, ругань и женские истеричные вопли. Я услышал звон бьющегося стекла и душераздирающий вой, похожий на звериный, только очень тонкий, высокий и пронзительно тоскливый. По коридору, мимо меня, торопливо пробежали два дюжих санитара с встревоженными лицами, выскользнувшие из какой-то боковой комнаты. Минуту спустя они, почти волоком, протащили по коридору рыдающую женщину с перевязанными запястьями и расцарапанным лицом. В этой растрепанной седой старухе с обезумевшим взглядом я с немалым трудом признал мать Танаева и содрогнулся. Она вырывалась из рук санитаров, выла и бессвязно выкрикивала:

— Сволочи… Убийцы-и-и-и… Вовочку, сыночка моего, заче-е-ем?!! Убили, убили-и-и-и… Заче-е-ем?!! Кровиночку мою-у-у-у…

Мне стало не по себе. На какое-то мгновение мне показалось, что женщина может узнать меня, и я малодушно отвернулся. И тут же почувствовал, что остро ненавижу себя. И еще мне померещился негромкий и вкрадчивый голос Игоря где-то над ухом: іНа дело своих рук любуешься?і, словно он присутствовал при этой сцене, как бесплотный дух, витая у меня над головой.

Потрясенный увиденным, я подошел к медсестре, которая, едва скользнув по обезумевшей женщине взглядом, продолжала спокойно перебирать бумаги на столе, и спросил осевшим голосом:

— Что с ней?

Подняв голову, сестричка еще раз, равнодушно и привычно, посмотрела вслед воющей женщине, увлекаемой в конец коридора санитарами, и без прежней любезности, суховато ответила, явно обиженная на меня:

— Эта? Сумасшедшая. Перерезала себе вены, да по глупости прямо в постели. Сожитель успел іскоруюі вызвать, откачали. А она очнулась, уже у нас, разбила капельницу и осколком снова себе все располосовала. Приходится к кровати ремнями привязывать и на перевязки под конвоем водить. Говорят, сына у нее убили, нашелся же какой-то подонок… А ее в психушку будем оформлять, не наша клиентка.

Она снова уткнулась в бумаги, а я вдруг почувствовал почти непреодолимое желание сорвать с себя погоны, обжигающие мне плечи.

От моего радужного утреннего настроения не осталось ни малейшего следа. Я медленно спускался по лестнице, позабыв про лифт, тяжело переставляя ноги в яловых сапогах, ставших вдруг чугунно-тяжелыми, и тщетно пытался избавиться от навязчивого видения: падающего на колени Игорьку умирающего Вовчика и его матери, глядящей на меня пустыми и невидящими глазами. Эти обезумевшие глаза вновь и вновь возникали передо мной, как я ни пытался от них избавиться, и, казалось, будут теперь неотступно преследовать меня всю жизнь. В голове настойчиво билась одна мысль, не дающая мне покоя: неужели эта обезумевшая старуха и есть та самая женщина, с которой я говорил всего несколько дней назад? Впервые за последние пять лет я подумал, что ужас, который я пережил при сообщении о Валиной смерти, может испытывать, кроме меня, кто-то еще…

Спустившись на первый этаж, я вышел на улицу, расстегнул китель и сорвал душивший меня, как удавка, галстук. Закурив, я побрел грузной походкой в сторону своей машины, тупо и тяжело ворочая мысли в звенящей голове. Ничего во мне не осталось. Ни радости, ни огорчений, ни жажды деятельности. Только леденящая кровь тоска и усталость. Я даже не представлял себе, что я сейчас стану делать и куда поеду. Надо бы вернуться в управление и узнать результат проверки камеры хранения на вокзале. Надо заняться блондином и Ремневым и действовать по горячему следу. Надо выяснить, наконец, какая падаль из наших и есть те самые іушиі, о которых говорил блондин… Надо, надо, надо… Да ни хрена мне не надо. Напиться вдрызг и забыть обо всем на свете, вот что мне надо. Хоть ненадолго забыться. Забыться, чтобы не слышать этого несмолкающего воя в ушах, не видеть перед глазами безумной старухи с расцарапанным лицом и не думать, что я тому виной. Не думать об умирающем Дронове и мертвом Танаеве. О разговоре с Дорониным и о чемодане с наркотиками. Ни о чем. Ничего мне не надо. Ни-че-го. Все, что я делаю, — блеф, мыльный пузырь. Какой прок от того, что я ловлю, изымаю, обезвреживаю и защищаю? Какой, если, кроме отчаяния и горя, я ничего не сумел посеять в людских душах? Не кто-то, не какой-то абстрактный опер, а именно я, Валька Безуглов. Кто мне даст ответ на такой простой вопрос? И есть ли он вообще, этот ответ?

Завернув за угол поликлиники, я вдруг резко остановился и выронил от неожиданности недокуренную сигарету. По аллейке, ведущей ко входу в поликлинику, неторопливо шел Игорь, с перевязанной левой рукой на подвязке, слабо улыбаясь и кивая головой щебетавшей что-то Маше, идущей рядом с ним рука об руку. В голове у меня испуганно метнулась мысль, что здесь не обошлось без какой-нибудь чертовщины, и первым моим желанием было заскочить обратно за угол, но было уже поздно. Игорь тоже заметил меня, остановился и несколько секунд молча и, как мне показалось, враждебно смотрел на меня. Я нерешительно топтался на месте, не зная, как поступить. В какой-то момент мне показалось, что Маша хочет подойти ко мне, но Игорь на корню пресек ее робкую попытку, резко схватив девушку за руку и увлекая ее вслед за собой. Они торопливо и молча прошли мимо меня и скрылись за дверью. Игорь даже не кивнул мне!!!

Я стоял на прежнем месте. Молчал. И даже не думал ни о чем. Просто стоял и молчал, не испытывая никаких желаний и чувств, кроме всепоглощающей тоски. Внутри меня было пусто и холодно, как в давно прогоревшем камине, и только смрадно пахло старым, седым пеплом…

Сев в машину, я навалился грудью на руль и тут же поднялся от нудного сигнала своей ідевяткиі, который срабатывал от малейшего прикосновения. Внезапно я почувствовал озноб, хотя щеки у меня горели. Только теперь я обратил внимание на то, что сердце бешено колотится, словно я только что взбежал на пятый этаж с мешком на спине. Голова адски разболелась, и я с тоской подумал о недопитой бутылке водки, оставшейся дома. Дома, дома… Ведь дома же Валя, как я мог забыть об этом! Надеюсь, что она никуда не ушла, хотя мы ни о чем и не договаривались. Я поеду к ней, потому что ехать мне больше не к кому. Но просто невыносимо быть одному. А озноб не проходил. Я запахнул на себе китель и стал застегивать непослушными руками пуговицы. Петли ускользали из-под холодных пальцев, и я изрядно намучился, пока, наконец, застегнул китель на последнюю пуговицу. Вставив дрожащей рукой ключ в замок, я завел двигатель и уже хотел тронуться с места, как запищала рация. Позывные были мои. Взяв рацию, я переключился на передачу и с усилием пропихнул через пересохшую глотку:

— Слушает ідесятыйі.

Возбужденный голос Плотникова перебил все помехи и заставил меня поморщиться.

— Валентин, мать перемать! Ты был прав, мы нашли его!

— Кого его?

— Да чемодан же! Я тут же взвесил, в багажном отделении, и знаешь, сколько там? Двадцать восемь килограммов! Опий сырец. Ну, откинь на вес чемодана, и грубо получится килограммов двадцать пять…

Каждое слово капитана ударяло меня по голове пудовыми молотками, и я резко убавил громкость. Приглушенный голос Плотникова продолжал ликовать:

— Ты представляешь, что это такое?! Это же охренеть можно! Ни разу не помню такого улова. Сейчас расколем эту парочку, задержанную тобой, и мы таких дел наворочаем!

Я не разделял его восторга. Мне было не до дел. И не в состоянии я был ничего ворочать. Снова переключившись на передачу, я вяло пробурчал:

— Давайте без меня.

Голос Плотникова стал растерянным:

— Как это — без тебя? А ты куда денешься? Ты думаешь, что говоришь? Это же теперь твое дело, твой успех. Ты что, офонарел?