Чтение онлайн

— Понятно, в духе времени действуете, но в правовом отношении не имеет никакого значения, кому принадлежал этот пресловутый фильм. Зато имеет значение тот факт, что избитый вами ваш друг не имеет намерений подавать на вас в суд. Но, к сожалению для вас, это вам не поможет: обвинение против вас выдвину я. То есть, конечно, формально это сделает прокурор, но практика показывает, что обычно он прислушивается к моим рекомендациям. Не стану скрывать: вас обвинят в совершении преступления в составе организованной группы лиц, в преступлении с отягчающими обстоятельствами, с применением насилия, по предварительному сговору — и совершенном в доме потерпевшего, что еще более усугубляет вашу вину. На мой взгляд, вам светит по меньшей мере шесть лет тюремного заключения. Но если вам нечеловечески повезет, вы отделаетесь всего пятью годами.

Графиня сильно преувеличила. Но она предполагала, что парень не силен в юридических вопросах, и оказалась права. Мысль о шести годах тюрьмы шарахнула его по башке, как дубина. Запинаясь, он произнес:

— Но если он не собирается предъявлять нам обвинение, почему вы хотите упечь нас за решетку? Вы ведь знаете, что это несчастный случай! Мы не преступники.

Она встала и зашла ему за спину, довольная ходом допроса.

— Почему я хочу выдвинуть обвинение? Собственно говоря, мне следовало бы сейчас сказать что-нибудь о правовом сознании, справедливости, самоуправстве и тому подобном, но я скажу правду: я это сделаю, потому что у меня плохое настроение.

— Потому что у вас плохое настроение?!

— Именно. Когда у меня настроение на нуле, я становлюсь такой вот противной злючкой. Если мне плохо, то почему другим должно быть хорошо? Это, конечно, жутко несправедливо, но такова жизнь, ведь и то, что я в плохом настроении, тоже жутко несправедливо, вам не кажется?

— Да, конечно, но… но…

— Но вот вы меня так и не спросили, почему я не в духе.

— Ах да… извините. И почему же?

— Как мило с вашей стороны задать мне этот вопрос! Вот послушайте. Вчера мне пришлось попрессовать молодую женщину, которую в детстве изнасиловал ее собственный папаша. Работенка та еще — врагу не пожелаешь… в общем, мне пришлось этим заняться. Кроме того, я в дурном расположении духа из-за журналистов. Мне не нравится их писанина. А особенно я не в духе оттого, что не могу отправиться домой, пока не посажу вишенку на вершину торта, а торт будет готов, когда мы распутаем большое дело, в связи с которым я сейчас вкалываю день и ночь. Разве вам меня не жаль?

— Да, конечно, очень жаль…

У самого громилы вид был жалким донельзя. Графиня снова уселась на стул.

— Вообще-то сегодня утром мне в голову пришла блестящая идея, и я понадеялась, что настроение у меня улучшится. А дело все в том, что я прослышала об одном… скажем так, господине. Он сам из Фредерисии и, в отличие от вашего бедного друга, в плане секса действительно предпочитает молодых людей, очень-очень молодых. Если он захочет помочь — почти нет сомнений, что он сможет рассказать массу вещей, для выяснения которых мне понадобится слишком много времени. Я затребовала кое-какие бумаги на него — имя, фото и тому подобное.

Опа положила руку на досье, лежавшее перед ними па письменном столе.

— Собственно, я сама собиралась сегодня в спорткомплекс «Гудме», где могла бы встретиться с ним, ведь сегодня там детские соревнования по борьбе, за которыми он по обыкновению следит на трибуне. Но и эту идею отбросила. Проблема в том, что он просто закроется, как улитка. Будет играть в глухонемого, пока мне не наскучит и я не уберусь. А мне так хочется его разочаровать! Так хочется пробудить в нем гражданскую сознательность, сообщить мне информацию о своем… окружении. Вот тогда я бы повеселела.

До ее собеседника стало потихоньку доходить, куда она клонит.

— Вы повеселеете?

— Да, можете мне поверить, повеселею. Сама мысль о том, что кто-то может уговорить его встретиться со мной, улучшает мне настроение.

— Так, значит, вы хотите, чтобы мы…

Она резко его оборвала.

— Я не могу распоряжаться, кому, с кем и о чем говорить. Но я, как уже сказано, буду рада, если он, целый и невредимый, встретится со мной и откровенно поговорит. Будьте любезны повторить эти слова — целый и невредимый.

— Целый и невредимый. Я все прекрасно понял, мы будем безобидны, как ягнята. Бить не будем. Никогда, никогда больше не будем!

— Вы сейчас высказали весьма здравую мысль, однако… Ого, как время-то летит! У меня больше нет возможности с вами болтать. Просмотрите сегодняшний номер «Дагбладет», и вы поймете, насколько я занята, а ведь вечером еще девчата из ГОГа играют дома с «Раннерсом». Этот матч я просто обязана посмотреть, раз уж я в Оденсе. В общем, сперва гандбол, а потом беседа за чашечкой кофе в кафетерии. Не ранее четверти одиннадцатого.

Графиня поднялась со своего места.

— Пойду узнаю, готовы ли дежурные вас освободить. За время нашей беседы я поняла, что придется еще раз подумать, прежде чем принять решение о выдвижении обвинения. Не сметь заглядывать в мои бумаги в мое отсутствие!

Она закрыла за собой дверь и устало добавила:

— Везучие тупицы!

Полицейское управление Копенгагена представляет собой массивное здание с грязно-серыми стенами из грубого известняка и формовочной смеси. Здание растянулось чуть ли не на километр между двумя улицами, причем многочисленные его окна открываются исключительно внутрь, чтобы не нарушать строгость прямых линий фасада.

Пересекая площадь, Каспер Планк замедлил шаг, и Конраду Симонсену пришлось подстраиваться под него, что дало ему время вдоволь налюбоваться архитектурой штаб-квартиры. Ему всегда нравился этот простой, без изысков, сдержанный стиль, который, по его мнению, задавал ритм всей площади. А вот внутри бушевала эклектика, казавшаяся ему столь же нефункциональной и лишней, как псевдобуржуазные орнаменты и лампы ар-деко в туалетах какого-нибудь католического монастыря. Знаменитый внутренний двор полицейского управления с его двойными колоннами в псевдоантичном стиле и нелепыми балюстрадами на четвертом этаже он находил просто ужасным. К тому же форма двора и самого здания была столь сложной, что человеку, впервые туда попавшему, приходилось блуждать, как в лабиринте, в поисках нужной комнаты.

Однако Конрад Симонсен чувствовал себя здесь как рыба в воде. Каспер Планк отстал по дороге: встретил старого сослуживца и остановился поболтать, а сам Симонсен вскоре стоял на пороге кабинета Арне Педерсена. Тот говорил по телефону, но увидев, кто к нему пожаловал, тотчас завершил разговор и положил трубку.

— Какие новости, Арне?

— Личности пяти жертв установлены, но скорость поступления данных… — Арне Педерсен показал на доску за спиной шефа и с мальчишеской ухмылкой добавил: — А как ты? Я слышал, ты славно отдохнул!

Конрад Симонсен не отреагировал на колкость и обернулся. Схема находилась на средней доске. Бумага была прикноплена к ней, но висела криво. Он аккуратно поправил листок, после чего сделал шаг назад и принялся внимательно изучать схему.

Сверху над именами висели фото погибших. В двух случаях по паническому выражению лиц легко было узнать кадры из видеозаписи, а три другие представляли собой обычные снимки улыбающихся людей. Арне Педерсен отметил: