Чтение онлайн

Храм Вечности выглядел точно так, как я его запомнил, и от этого воспоминания, наверное, следовало бы вздрогнуть, но я лишь почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Его чёрные, влажные стены из гигантских, грубо отёсанных блоков поднимались прямо из воды, уходя в серое небо тяжёлой, незыблемой массой, и казалось, что никакая сила не способна разрушить эту древнюю, чужеродную кладку. К острову вели несколько висячих мостов — доски, перекинутые на канатах, покрытые скользкой зелёной плесенью, и они покачивались даже от лёгкого ветерка, напоминая, что любая опора здесь ненадёжна. У подножия храма, на узкой полоске берега, приютилась деревня болотников: убогие хижины из сухого тростника на высоких сваях, и сейчас они выглядели пустыми, мёртвыми, словно их обитатели сгинули в одночасье. Лишь несколько узких, похожих на долблёные пироги лодок лениво покачивались у причала, связанные верёвками из лиан, и это безлюдье казалось мне хуже любой засады.

Мы перешли по мосткам, стараясь ступать как можно осторожнее, но доски всё равно прогибались и чавкали под ногами, и каждый звук отдавался в груди неприятной, липкой тревогой. Я обернулся к своим женщинам — они стояли плотной группой, сжимая в руках оружие, и лица у них были сосредоточенные, но на них не было даже тени страха, но я-то знал, чего им стоила эта спокойная маска.

— Вы все знаете, что предстоит, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, почти без интонаций. — Войти внутрь и стать Восходящими. Получить Стигмат.

Жёны вразнобой закивали, и в этом чувствовалась не недисциплинированность, а скорее желание побыстрее покончить с разговорами и перейти к делу. Я смотрел на них и думал о том, что сейчас они — хрупкие, уязвимые, и любая тварь, для меня являющаяся не более чем досадной помехой, для них может стать последним, что они увидят в своей жизни. Когда они выйдут из Храма со Стигматами в запястьях, они станут боевыми единицами, способными держать удар и отвечать на него, но до этого момента я должен был сделать всё, чтобы их прикрыть.

Мы вошли в главный зал — огромное пустое пространство, где шаги терялись в каменной глухоте, а свет с трудом пробивался сквозь узкие проёмы где-то под самым потолком. Я заставил себя распрямить плечи, достал из криптора семь Стигматов — серебристые, похожие на гвозди артефакты, и они тускло блеснули на моей ладони.

— Возьмите их, — сказал я, протягивая руку.

Жёны молча разобрали стигматы, и каждая, принимая, смотрела мне в глаза ровно секунду — ровно столько, чтобы я понял, что они не боятся. Дана взяла первой, коротко кивнув, и её пальцы сомкнулись на холодном металле со спокойной уверенностью. Энама приняла стигмат обеими руками, будто это был не артефакт инициации, а хрупкая драгоценность, и на мгновение прижала его к груди. Лиана просто сжала его в кулаке. Нейла, принимая свой гвоздь, чуть приподняла бровь, и на губах её мелькнула тень хищной усмешки. Младшие жёны взяли последними — одна прошептала что-то, но я не расслышал слов, вторая молчала, стиснув стигмат так, словно боялась уронить.

— Вам нужно будет войти в Саркофаги Бесконечного Сна, — продолжил я, чувствуя, как в горле пересыхает от напряжения. — Саркофаги способны сохранять тела ушедших в Вечность сколь угодно долго, но вам там нечего задерживаться. Ваша задача — впервые подключиться к Вечности, создать там своё отражение, духовный слепок. Это гарантирует вам возрождение после физической смерти здесь, в Единстве. А заодно вживит стигматы в запястья. Возвращайтесь назад уже с гвоздями. Я буду ждать вас здесь.

Дана, стоявшая ближе всех, подняла на меня глаза и спросила тихо, но твёрдо:

— Господин мой, если что-то пойдёт не так, если мы не вернёмся?

— Тогда я пойду за вами, — ответил я, не раздумывая. — Войду внутрь и вытащу вас, даже если для этого придётся поставить Вечность на уши.

Она кивнула, принимая мой ответ как данность, и больше вопросов не последовало.

— Спасибо, господин мой, — сказала вместо всех Энама, и в её голосе не было привычной мягкости — только спокойная, сухая благодарность человека, который берёт на себя ответственность и не собирается её ронять. — Мы не подведём вас.

Они развернулись и одна за другой заняли площадки саркофагов.

Я вышел наружу, к воде, и опустился на трухлявый пень у самого берега — старое, подгнившее дерево, из которого когда-то, может быть, выдалбливали те самые лодки, что качались сейчас у причала. Напряжение, державшее меня в узде все эти часы, начало спадать, и я физически почувствовал, как оно уходит из мышц, оставляя после себя только звенящую, противную пустоту в груди.

Я достал флягу с водой, сделал несколько больших глотков, глядя на неподвижную чёрную гладь болота, в которой отражалось начинающее темнеть небо. Где-то вдалеке тоскливо закричали ночные птицы, и их крик, протяжный и жалобный, разнёсся над водой, подхваченный сырым, тяжёлым воздухом.

Жёны должны стать сильнее. Я знал, что сделал правильный выбор. Выбор командира, а не самца, которому нужно доминировать физически. Вот только опасения за то, что подвергаю их опасности никуда не делись.

Я достал термос с эфоко, налил в крышку немного обжигающей, густой жидкости и сделал глоток. Горечь провалилась внутрь, разливаясь по жилам терпким, горьковатым теплом, и беспокойство, что сжимало нутро ледяными тисками, медленно утихало, оседая, превращаясь в тупую, ноющую занозу где-то глубоко под рёбрами. Это было до тошноты знакомое чувство — оно всегда приходило на смену ярости или отчаянию, становясь моим постоянным, верным спутником. Холодный, рассудительный прагматизм, который шепчет, что эмоции — роскошь, непозволительная блажь, отвлекающая от главного. Но кто я без них?

Я сидел у входа, привалившись к камню, и слушал, как болото тягуче и с присвистом дышит. Деревня всё ещё потрескивала головешками, и этот звук, вроде бы живой, только подчёркивал, насколько мы здесь чужие. Болотники шуршали в камышах, голод держал их рядом. Они не лезли, но их осторожность куплена болью, той самой, что я вбил в их плоские головы месяцы назад, и сейчас это работала на меня, хотя я отлично понимал, что это ненадолго. Храм Вечности мне нужен, а значит, что с болотниками вопрос придётся решать и, скорее всего, решать радикально.

— Кир, — ожил вокс, голосом Соболя. — К тебе движутся несколько групп ургов.

Я нажал пальцем на вокс за ухом и сказал негромко:

— Когда полезут расколошмать мостки. Мне проще отбиваться будет пока они в воде, чем от всей кучи разом…

— Принял, — отозвался Соболь. — Туман липкий, как слюна мабланов. Не видно ни шиша…

Я убрал руку и снова замер, вглядываясь в серую муть над болотом. Время в таких местах тянется погано. Скука сейчас была бы подарком, но расслабляться нельзя ни на секунду, каждая минута отдельной задачей висит, каждое шевеление воздуха проверяешь на угрозу. От этого мышцы ноют уже через полчаса, хотя никакой работы вроде и не делал.

Через час холод камня начал под броню пробираться, до костей доставать, и это было почти смешно. Я ведь и кровь терял, и под обстрелом валялся, а тело всё жалуется. Хотя при текущих улучшениях организма усталость уже скорее фантомная или психологическая.

Я встал и переступил с ноги на ногу, разминая затёкшие конечности, и тут в наушнике щёлкнул Соболь:

— Движение. Две группы. Урги. Вроде бы обычные. Посохов не вижу, но видимость отвратная. Через камыш прут, не по настилам.

— Пусть подходят, — сказал я, чувствуя, как внутри, сменяя усталость, поднимается привычная злость — та, что всегда перед боем приходила, делала быстрее, точнее и безжалостнее. — Не спугни их раньше времени…