Звездные часы и драма «Известий»
Шрифт:
— Если в новую структуру войдем только мы, группа начальников, редакция этого не поймет и не простит.
Гусинский отвечал в том духе, что никто из редакции ущемлен не будет, ну а бизнес чувства стадности не приемлет. Но подробно ни эта, ни какая-то другая из затронутых тем не обсуждались. С обеих сторон звучали многие слова из переговорной лексики типа «права», «обязательства», «условия», «стимулы», «гарантии», весь вечер проходил в дружественной атмосфере, однако к его исходу идея сотрудничества как была, так и осталась в зародыше — договорились лишь о том, что есть о чем подумать. Через несколько дней я услышал от Игоря за обедом, что с «Мостом» сближаться не будем из-за опасности потерять независимость. Было видно, что вопрос обсужден с Гонзальезом. Он сидел здесь же, в буфете, и от себя добавил:
— Нам даже такие богатые и головастые наставники, как Гусинский, не нужны. Будем и дальше сами идти своим путем.
А путь этот становился все труднее, проблематичнее, о чем свидетельствуют протоколы заседаний совета директоров. Так, при подведении в начале июня итогов за первые четыре месяца 1995 года выяснилось, что в апреле — впервые за время своего существования — АО сработало с убытком. Он был относительно небольшой, 173 миллиона рублей, но обозначилась тенденция.
— Можно без сомнений предположить, что май будет тоже убыточным, июнь тоже обещает убытки, — заявил Гонзальез, объясняя их возросшими расходами на бумагу, распространение газеты и снижением объемов рекламы.
На сентябрьском совете директоров, Гонзальез:
Мы уже проели все подписные деньги на второе полугодие. Мы переживаем рекламный кризис. Исчезли фирмы — пирамиды типа «МММ» и «Хопра», банки не так интенсивно, как раньше, зазывают клиентуру. Не думаю, что когда-либо мы снова будем иметь то же количество рекламы, что было прежде. Многие рекламодатели к нам уже не вернутся, например, коммерческие банки. Такая тревожная ситуация заставила правление АО рассмотреть вопрос об объеме газеты «Известия». С восьмиполосного модуля мы переходим на шестиполосный. Жизнь преподнесла нам очередную неожиданность. Мы раскручиваем «Неделю» через подписчиков «Известий». Но забыли, что это издание для совершенно разных аудиторий: «Известия» — для пожилых, «Неделя» — для молодых. Что касается плана расходов и доходов на второе полугодие, нам потребуется 63 миллиарда 261 миллион рублей. Доходы составят 50 миллиардов. Где взять еще 13 миллиардов, я не знаю…
Член совета директоров Рубен Варданян. Но раз называется цифра дефицита в 13 миллиардов, мы обязаны принимать меры — искать кредиты, планировать иные мероприятия по его устранению.
Гонзальез. Дело, видимо, в завышенных цифрах прогнозируемых расходов, и относиться к ним надо соответственно. Думаю, следует подготовить оптимальный план расходов.
В протоколах зафиксировано множество таких странных признаний из уст вице-президента по экономике: «завышенные цифры», «очередная неожиданность», «забыли», «не знаю». Но с какого-то времени я уже ничего не слышал от Игоря о целесообразности замены Гонзальеза на главном коммерческом посту.
Кто-то должен быть стратегом
Вспоминаются два летних эпизода 95-го года, участниками которых были Голембиовский, Друзенко и я.
Войдя с каким-то вопросом по текущему номеру газеты в кабинет главного редактора, я своим появлением прервал разговор двух своих начальников. По серьезному выражению их лиц было видно, что разговор шел непростой. У нас существовало правило: вопросы по номеру рассматриваются в этом кабинете немедленно. Так было и в этот раз, а когда я уже собрался уходить, Игорь сказал:
— Немного задержись… Мы обсуждаем с Толей его идею новой совместной командировки с Резником и Капелюшным в один из регионов — он пока не выбран. Недели на три. Что скажешь?
У «Известий» был давний и неплохой опыт групповых поездок сотрудников редакции и собкоров по разным районам страны, результатом которых становились циклы проблемных материалов по заранее намеченным актуальным темам. Эта троица — Друзенко, Резник, Капелюшный — уже работала вместе в зоне Байкало-Амурской магистрали, в западной, центральной и восточной частях Украины, еще где-то. Сильные профессионалы, они пребывали в таких поездках еще и наверху блаженства от дружеского общения друг с другом. А едва заканчивалась их очередная многодневная командировка, как они уже начинали подумывать о возможной следующей. Я это знал, хорошо их понимал, нисколько не сомневался, что газета получит достойные материалы из любых мест, куда бы ни отправилась столь умелая команда. Но у меня были и свои эгоистические должностные интересы. И я ответил:
— По-моему, сейчас не лучшее время для такой поездки. В портфеле нет крепких материалов, на которых бы держались номера. Их надо задумывать, организовывать, заказывать. Нет, Толя, ты больше сейчас нужен в редакции.
— Вот и я это говорю! — твердо и как-то обрадовано сказал Игорь.
Нам оставалось работать с ним еще два года. За это время раз пять без каких-либо прямых и даже косвенных поводов Игорь повторял мне одну и ту же фразу:
— Ты знаешь, я тебе очень благодарен, что ты поддержал меня в том случае с Друзенко…
Для меня так и осталось тайной, почему именно эта, самая что ни на есть обычная в редакционных буднях, проходная моя реплика врезалась в его память и имела для него какое-то особое значение. Видимо, что-то не совсем рядовое значил прерванный мною их разговор. Вполне может быть, что его продолжением и явился второй, спустя пару недель, эпизод с участием нас троих.
— Можешь зайти? — позвонил Игорь.
Он был внутренне напряжен. Заговорил не сразу:
— Недавно от меня ушел Друзенко. У нас с ним состоялась тяжелая беседа, все не буду пересказывать. Главное: он подает в отставку. Хочу предложить тебе его место — первого зама.
Хотя все это прозвучало совсем неожиданно, я ни минуты не размышлял над ответом. Он был подготовлен всем моим уже очень долгим опытом близкой к Игорю работы. Быть ближе к нему, чем сейчас, мне не хотелось. Если моя нынешняя должность имела традиционный, четко обозначенный круг прав и обязанностей, то у первого зама главного такого определенного, явно индивидуального объема работы и полномочий не было. Второй пост в редакции считался чем-то вроде дублера первого, но не могла быть завидной роль дублера у такого амбициозного и самодостаточного, самонадеянного редактора, как Голембиовский. Я видел это на примере Друзенко. Одаренный журналист, классный газетный организатор, он не чувствовал себя полным хозяином своего высокого должностного положения.
Оставаясь едиными в основном, бескомпромиссном — в выборе политического курса «Известий», главный и его первый зам нередко расходились во многом другом, касающемся тематики, содержания, стиля материалов, способов их подачи на газетных полосах. Было время, когда обмен мнениями, творческие споры на высшем редакционном уровне казались делом не только естественным, но и необходимым, а их участники получали при этом взаимное удовлетворение. Однако с годами этого удовлетворения становилось все меньше. Внешне все выглядело по-прежнему: Голембиовский и Друзенко давние, еще с футбольной молодости, друзья, они уважительно относятся друг к другу, могут вместе и охотно посидеть за рюмкой. Но их руководящий тандем как таковой не составлял твердого единого целого. И не мог им быть, потому что первый в этом тандеме цепко держал в руках всю редакторско-управленческую власть и делиться ею со своим дублером не очень желал. Ни в стратегии газеты, ни в ее каждодневном содержании. Когда номер или многие номера газеты делались в отсутствие Игоря, он по возвращении в редакцию приглашал к себе Толю, иногда и меня, и, листая полосы, комментировал их: что-то ему нравилось, что-то — нет. Нормальная практика в работе главного редактора, так, наверное, происходит во многих газетах. Но с некоторых пор в этих комментариях стали преобладать замечания в том роде, что если бы он был в редакции, то такой-то материал, такой-то заголовок не вышли бы в газете и тому подобное. Прежде не свойственная Голембиовскому, эта новая его поза очень давила на самолюбие Друзенко, давала ему ясно понять, кто есть кто. Сильное неприятие у Друзенко вызывала склонность Игоря приближать к себе отдельных сотрудников, наделять их своей особой любовью, нередко преувеличивая их заслуги, закрывая глаза как на профессиональные, так и на чисто человеческие слабости.
Что касается наших с Игорем служебных отношений, то время показывало, что мы неплохо срабатывались. Он предоставлял мне большую свободу действий в рамках моей должности ответсекретаря, я же всегда считался с его руководящей ролью, так что у нас не было никаких проблем во взаимодействии. А услышав предложение занять место Друзенко, я в первую очередь увидел в нем угрозу своему вполне комфортному существованию: нечеткое разделение полномочий между главным редактором и первым замом было чревато психологическим напряжением, чего никак не хотелось. Имелась еще одна очень веская причина, почему меня не обрадовала перспектива сесть в кресло и получать более высокую зарплату второго человека в редакции.
Исповедуя принципы единства управленческой команды, я должен был бы как дублер главного редактора оказывать ему полную поддержку в проводимой им политике во внутренней жизни редакции. Но я не мог на это пойти в двух принципиальных для меня вопросах. Один из них — по моему (и не только моему) глубокому убеждению, Игорь допускал большую ошибку, одобряя начатое Гонзальезом еще с год назад раскалывание коллектива на тех, кто добывает деньги для АО и кто их проедает. Первые — это люди из рекламной службы, вторые — журналисты.