Чтение онлайн

– Мамо, - сказала Яринка, - насыпьте и дядьке в пригоршню.

– А разве я им не даю?
– удивилась мать.

– Дядь Степан, отбейте и наострите мне тяпку. Я нанялась на бураки.

– С чего это ты?
– удивилась София.
– Иль дома работы нету?

– На вашей работе заработаешь два белых, а третий - как снег. А мне деньги нужны.

– Гляньте, свое хозяйство в тягость!..
– лениво возмутилась София. Не хватало еще платить тебе! Ну, да господь с тобой! Наострите ей утром тяпку.

– Сейчас... сейчас, дя-адь!

– А воскресенье святое ты почитаешь? Греха не боишься?
– прикрикнула мать.

– Евфросиния Петровна говорили нам, что никакого греха нет.

– Пускай Просина Петровна берет грех на свою душу, а наших не трогает!
– изрекла София.
– Ну ладно, иди, не торчи перед глазами.

Яринка остановила на матери испытующий взгляд, фыркнула, но не сказала ничего.

Степан следил за ней настороженными глазами, сделал попытку встать, но София, рассказывая ему что-то, может, невольно, задержала наймита, положив горячие пальцы ему на руку.

– Иди, иди, доченька, - сказала она поласковей.

Понурившись, Яринка побрела в хату. В сенях нашла тяпку, попробовала пальцем, хотела взять брусок и наострить сама, но побоялась матери. Из кладовки вынесла узкогорлый кувшинчик, вымыла его снаружи и внутри. Теперь нужно было подумать, во что одеться завтра. В будничном никак нельзя. Ведь это впервые выйдет она людей посмотреть, себя показать. Впервые примут ее в общество взрослых, из девочки станет девушкой. И станут заглядываться на нее парубки, будут завидовать девчата, делая вид, что любят ее, а сами из себя будут выходить, ведь отныне их станет на одну больше. Будут приглядываться к ней - как одета, каким платком повязана, как работает, станут считать каждый бурачок, что срубит ненароком тяпкой, будут посылать к ней табельщика, чтобы повнимательней проверил ее работу, и это будет не раз, не два, а до тех пор, пока не привыкнут и не признают своею.

И тогда в кругу девчат запоет она тонким звонким голосом о том, как казак копал, копал криничку недельку и две...

И будет волновать ее песня, малиновое небо на западе - тревожное и зовущее, первые звезды на вечереющем небе, предчувствие неминуемой встречи, той беседы, когда говоришь не то, что хочется сказать, дрожащим голосом - какие-то пустяки, а все истинное скажут потемневшие глаза, горячие пальцы... И изо дня в день будет тревожить ее мысль: а каким же будет он? К кому сердце обратится грустью, чувством падения в пропасть, желанием исчезнуть, раствориться в нем?

Которая из девчат, что уже признали ее подругой и сладко щебечут над ухом - "сестрица", станет ее разлучницей, самым лютым врагом?

Но это все будет впереди. Это будет завтра или послезавтра, а может, через год или больше. Словом, будет тогда, когда будет.

А сейчас надо, как сказано, подготовиться к празднику, к выезду в широкий свет.

Нужно одеться нарядно, но так, чтобы не бросалось в глаза, - оговорят и за это. Но в то же время так, чтобы не жалко было и выстирать одежонку, порою и на коленках придется ползать.

Разве сообразишь сама все это? Надо спросить совета. Нет, не у матери! А почему не у нее - сейчас не могла отдать себе отчета.

Побежала к Марии Гринчишиной - третий двор ее. Она уже была на бураках, взрослая - на троицу пошел восемнадцатый.

В саду на рядне большая семья ужинала. Взрослые громко дули в ложки с горячим кулешом, малышня отхлебывала с краешка ложки, хныкала - "голяцо".

– Садись с нами...

– Спасибо, что-то не хочется. А Маруся где ж?..

– Ох, клятая девка, с гулянки и ужинать не идет...

– Так я позднее зайду, мне она нужна...

– Приходи. Только не стучи в окно, она, наверно, будет спать с Фаном на телеге...

– Ой, и давно?..

– Да уже месяца два ходят вместе...

– А поженятся?..

– А кто их знает. Если понравятся друг другу, так почему бы и нет. Но вот только парубок стар - через год ему в солдаты идти. А то и в этом году. Это все двадцать да еще один, эге...

– А верно - старый...

Забегала к Гринчишиным еще и еще. Пока, когда стемнело, посчастливилось ей застать Марию дома.

Под навесом на телеге слышался тихий разговор.

– Мария, эй!

– Ты, Яринка? Подь сюда.

Подняв голову, Мария ждала подругу. На подушке рядом с нею рассыпал свой черный чуб Теофан. Притворялся, будто спит, - пуф-ф, пуф-ф, пуф-ф...

– Добрый вечер!
– поздоровалась Яринка.

– Здравствуй. Чего хотела?

– Да-а...

– А ты говори.
– Не ожидая, пока Яринка разговорится, Мария решила показать свою власть над парубком: - Прими руку!
– передернула плечами. Спи!

– Ой, не спится, и не лежится, и сон ко мне не идет!
– пробурчал Теофан и рассмеялся.

– А не спится, так убирайся к черту!.. Ох уж эти парубки!
– Мария быстро выпорхнула из-под кожуха, которым укрывалась со своим дружком. Пошли к перелазу, - обняла Яринку за плечи.

– Я бы ни за что не спала с парубком, - сказала Яринка.
– Они такие... ох какие!..

– А что?
– засмеялась Мария.

– Ну, да беды с ними наберешься.

– Вон все девки спят со своими - и ничего. Который нетерпеливый, тумака ему под бок - и будь здоров! Вот так за здорово живешь он бы меня подговорил! Чтоб до свадьбы? Ну нет!..

– Да, да!
– рассудительно поддержала подругу Яринка.
– Им только бы о глупостях!..

Посидели на перелазе, обняв столбики.

Яринка поведала Марии все свои сомнения.

– Не горюй, все хорошо будет. Станешь со мной, заступлюсь. Я и от десяти отбрешусь. А одеваться - так хоть голой приходи.

– А музыканты ж будут?

– Зато парубков не будет. Одни девки.

– Вот хорошо!
– обрадовалась Яринка.
– А я думала - будут таращиться.

– Вот разве только табельщик. Но ему нельзя - никто работать не будет.

– И правда. Ой, как мне было боязно!..

– Ничего. Иди спать. Да и мне пора. А тут еще Фан, черт ему в ребро, будет вертеться, как пес под сливой, спать не даст.

– Так ты его прогони.

– В хате душно, а на дворе одной спать страшно. Еще испугает какая-нибудь нечистая сила. Вон вчера Фан идет ко мне около полуночи, а перед ним - что-то колесом, колесом... А Фан возьми да кинь в него свою железную палку! А оно как заскулит - в собаку обратилось. Так Фан говорит: волосы у него - дыбом. Залез ко мне под кожух, а его так и трясет. Уговаривает меня: поступись, мол, не то со страху не засну.