Чтение онлайн

И еще одна мысль мелькнула: "Неужели у такого отца может быть т а к о й сын?"

Вспомнил я и слова Нины Витольдовны Бубповской, перед святой чистотой которой благоговею: "...ваши предположения юридической силы не имеют..."

Конечно, всех этих слов, написанных мною только что, не было в моем сознании. Потому что знаю по собственному опыту, что человек мыслит не словами. Но как бы там ни было, а думал я именно об этом.

– А-а, - обрадовался Ригор Власович, завидев меня.
– Так что там с читальней?

– Не закончили, Ригор Власович. Еще бы на один день...

Председатель разочарованно пожевал губами. Постучал пальцами по столу.

– На следующей неделе созовем еще раз. И бедный класс, и живоглотов. А с сегодняшнего дня вы, Иван Иванович, вместе со своими учительницами разберите библиотеку Бубновского. Там все в конюшне, в маштарке*. Ключ я вам сейчас дам. Вы сами знаете, что нужное, а что вредное для пролетариату. Только вот сумнение меня берет: товарищ Ленин запретил и "ять" и "ер". Как тут быть?

_______________

* М а ш т а р к а - кладовая в конюшне, где хранится упряжь и фураж.

– Ничего, Ригор Власович. Товарищ Ленин пока что и сам читает старые книги. Это я точно знаю. Нам инспектор уездного культпросвета говорил.

Ригор Власович пристально посмотрел на меня, как бы взвешивая мою искренность.

– Вам я верю.

Я выразительно моргнул на дверь в другую комнату.

– Вот что, - сказал Полищук, - ты, Федор, пиши себе, а мне надо посоветоваться с Иваном Ивановичем.
– И подтолкнул меня к двери своего кабинета.

Слушал Ригор Власович с невозмутимым лицом.

– Так, - сказал он, - так... Узнали обоих?

– Шкарбаненко, - ответил я.

– А второй живоглот?

Я долго молчал, потом вздохнул.

– Не видел.

На этот раз надолго замолчал Полищук.

– Ох, смотрите, Иван Иванович. Иногда полправды лучше полной. Если ее, ту, полную правду, не высказать совсем...
– И взглянул мне прямо в глаза.

– Не знаю, не знаю, Ригор Власович... Пускай уж особый отдел... А я чего не видел, того не знаю!

– В особом отделе-то не святые сидят! Которые видют и невидимое.

– Вот то-то и оно, что не святые, потому я и не говорю, лишь бы только сказать...

– Гм!
– покрутил головой Ригор Власович.
– Стало быть, что в лоб, что по лбу - все равно больно... Эх, интеллигенция!.. Попозже и вы, Иван Иванович, сами уразумеете, что такое - классовая борьба!

– Конечно, вам виднее, Ригор Власович...
– сказал я с особенной интонацией.

Полищук понял. Лицо его приобрело землистый цвет. Он снова посмотрел мне в глаза.

– Над кем смеются, те в люди выходят, Иван Иванович!

Я улыбнулся.

– Ну ладно, - сказал Полищук, - спасибо и на этом... Но обидно мне, Иван Иванович: не во всем вы стоите за бедный класс!

Теперь обиделся я.

– Ну, знаете, Ригор Власович...
– И, не попрощавшись, вышел.

На пороге сельсовета почувствовал раскаяние и, если бы Полищук позвал меня, я, может, и вернулся бы...

Данько Котосмал лежал на подводе навзничь, накрыв лицо картузом. Небольшая и крепкая его фигура казалась воплощением ленивой силы и грубой красоты.

"А может, и не он..." - снова подумал я. Но мысль эта не принесла мне успокоения, не сняла тяжести с души.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, где автор рассказывает, как Яринку Корчук

поставили пред свершившимся фактом

В ту ночь Яринку мучил полоз. Вот так: вроде сидит она у окна, а на печи притаился он. И стоит только девушке забыться, как гад тянется с печи через всю хату прямо к лицу. Девушка с омерзением жмурится - и змея моментально прячется за дымоходом. Завороженная его изумрудными глазами, Яринка не может тронуться с места, вся она точно окаменела, и знает, что должна непрерывно помнить о своем враге, чтобы тот внезапно не ударил ее своей мерзкой ледяной головой. А думать о нем - еще большая мука. И видит Яринка свою мать на лежанке. Она прядет, подложив под себя доску с прилаженной к ней куделью, и веретено вертится, как волчок, опускаясь до самого пола.

Но мать смотрит только на бесконечную нить в своих пальцах.

"Мама, спаси меня!.." - мысленно умоляет Яринка, потому как и губы не разжать от извечного страха.

А мать не слышит ее призыва. И снова и снова тянется к девушке полоз, и снова отгоняет она его своей ненавистью... А нить все течет и течет из материнских пальцев, бесконечная, как чужая жизнь...

И все же какая-то милосердная сила освободила Яринку от чар.

Был рассвет, как все летние рассветы. Черными молниями проносились ласточки перед окном, пищали их птенцы в гнездах, блеяли овцы в хлеву, кротко мычала корова, кудахтали куры. А в хате было тихо. И хотя реденькие сумерки еще затягивали серой кисеей образа, отчего смуглые лики святых вызывали в Яринке еще больший страх, однако она знала - время уже позднее. И удивляло то, что не звякает дойница и мать не покрикивает на корову "стой, негодница", не клохчут куры, прокравшись в сени, не слышно напевного и степенного голоса наймита Степана. Будто во дворе и людей не было.

И Яринке от мысли о полозе, от того, что с икон пристально, с молчаливым укором, смотрели на нее круглые глаза святых, что мать так и не пришла освободить ее от злых чар, снова стало жутко.

Но вдруг Яринка услышала голос матери. Она еле слышно пела в кухне свою любимую песню.

Тихо, тихо Дунай воду несет,

Еще тише девка косу чешет...

И тогда Яринка соскочила с постели и в одной сорочке кинулась к матери. Порывисто распахнула дверь, на миг остановилась. Мать подметала комнату - глиняный пол был весь усеян рябинками разбрызганной изо рта воды.

Мать обернулась к ней, и лицо ее показалось Яринке веселым и лукавым. Будто собиралась сказать дочке что-то очень приятное. Девушка обняла мать за талию и с какой-то злой нежностью прижалась к ней всем телом.

– Ой, мамочка моя!..

Ее подмывало рассказать матери о своем страхе, о полозе, который мучил ее всю ночь, упрекнуть мать за то, что она не спасала ее от гадины. Но потом сообразила, что не следует говорить об этом, и даже отругала себя мысленно - вот дурная я, ведь мама ни сном ни духом не ведала об этом противном полозе! И Яринка только сказала:

– Ой, какие вы, мама, какие вы!..

И от слов этих смутилась София, опустила глаза, и Яринка заметила глубокие синие тени под глазами матери, и, жалея ее, дочь разгладила пальцами эти синие круги.

– Ой, что это вы, мама, больны? Или плакали?

София еще сильнее застеснялась, пробормотала что-то вполголоса и сама обняла Яринку. И так стояли они, обнявшись, и покачивались медленно, счастливые оттого, что существуют на свете одна для другой.

– А где ж наймит?

– Ш-ш!
– приложила мать палец к губам.
– Дядька Степан спит...