Чтение онлайн

Похлопывая ладонью по крупу коня, Степан выехал из балки и поскакал на толоку. Торопливо стреножил лошадей и почти побежал к Софии. Она уже начала складывать полукопны. Он подходил к ней с трепетом, с тоскливым нетерпением, с благоговением верующего, который узрел богородицу.

И так ему захотелось дотронуться до нее, потереться щекой о ее руку или же испытать от нее боль, или ласку, или даже жестокое пренебрежение!

– Я помогу тебе, - ой снова проверял ее, - помогу тебе... Ты складывай, а я буду носить.

Женщина промолчала, будто виноватая в чем-то, и он понял это как согласие на его помощь.

Он носил в рядне снопы, София складывала их подальше от межи, и вскоре восемь полукопешек брели друг за другом, как старушки, обвешанные торбами спереди и сзади, по дороге в Киев на богомолье.

Пообедали на рядне в холодке под копной. Степан был счастлив брать то и дело из рук Софии то бутылку с молоком, то ломоть хлеба, то очищенное яйцо, то соль в чистой тряпице.

Принимал все это не как надлежащее ему за работу, а как проявление щедрости женщины, которую любит.

Потом София положила в изголовье сноп, покрыла его фартуком и, целомудренно подогнув ноги, легла на рядне отдыхать.

Степан долго сидел рядом, настороженно оглядываясь по сторонам, изредка поглядывал на женщину, которая притворялась спящей. Пушистые ресницы ее чуть заметно вздрагивали.

– Ложись и ты, отдохни, - сказала она будто бы сквозь сон.

Он тут же улегся навзничь, потом передумал и повернулся к ней.

София осторожно нашла его руку и погладила. Потом так же осторожно положила себе на грудь.

И он замер. Перестал ощущать бег времени, мысль оборвалась где-то на полуслове. Лежал напряженный, словно окаменев.

Хотел убрать руку, но она сжала его пальцы - как хозяйка, как собственница.

– Спи...
– шевельнула губами.

"Пускай помучится..." - эгоистично и счастливо подумала она. Затем, коротко вздохнув, заснула.

И, страдая от ее близости и радостно переполненный ею, Степан тоже уснул.

Проснулся от ее голоса, молодого, звонкого, ласково-насмешливого:

– А ну-ка, вставай, соня!
– Стояла над ним, упершись кистями рук в бока, покачивала головой.
– Так что ж тебе снилось?..

– Снилось мне...
– говорил он, потягиваясь и все еще не открывая глаз, - снилось мне, что я тебя съел...
– Глянул ей прямо в глаза с жадной, жесткой усмешкой, затем добавил: - Вот так вот! Всю!

Упруго вскочил, будто рванулся к ней, воровато оглянулся, помедлил немного и направился к косе.

И каждым новым взмахом срывал свою сладостную злость и вкладывал в покос нерастраченную силу, неудовлетворенный призыв желания.

А любовное томление продолжало стоять перед ним шуршащей стеной ржи, с болезненным наслаждением бросалось под жгучую косу, но впереди этой ржи оставалось много-много, на всю жизнь.

Они работали и после захода солнца. Степан и еще бы косил, но София устала, рук не могла поднять, восемь копен навязала.

– А я бы еще косил!
– сказал он с гордостью.

Обмерил ступнями выкошенный участок, долго подсчитывал в уме и сказал разочарованно:

– Три четверти десятины и семьдесят саженей...

Домой вернулись ночью. Яринка уже спала. Пока Степан возился с лошадьми, София достала из печи запеченную курицу с картошкой, налила в миску ряженки.

Степан ничего не ел.

Виновато взглянув на него, София сказала:

– Ох, притомилась... живого местечка нет на теле.

– Надо!
– сказал он твердо. Подошел, обнял ее.

Тяжело дыша, она высвободилась и с посерьезневшим, почти испуганным лицом подошла к божнице, сняла икону богородицы и поднесла к нему:

– Поклянись... что не обманешь... повенчаемся... и что будешь любить...

Степан растерянно посмотрел на Софию, потом на икону и на ней тоже увидел женщину. С кучерявым ребенком. Шевельнулась кощунственная мысль: "Все они заодно..."

– Что ж, - сказал в замешательстве, с холодком непонятного страха, если так тебе надо...

И робко прикоснулся губами к тонкому холодному лицу.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой говорится о штанах моих синих, о

горшке стоимостью в четыре миллиона, о Даньке Котосмале и о нашем с

Ниной Витольдовной ночном приключении

Если бы в эту минуту кто-нибудь посмотрел на мою хату, то увидел бы: из дверей выглядывают штаны. Они дергаются и отплясывают гопак.

"Чудеса, да и только!" - подумал бы даже тот, кто и газеты читает, не то что наша бабка-ворожея Секлета.

Однако никакого чуда здесь не было. Потому что я, известный вам учитель Иван Иванович Лановенко, прячась за косяк двери, в одних только подштанниках, выбивал и чистил свои теперь единственные штаны.

Сейчас я не мог сказать, как парубок-хвастун: "Штани мої сит, а ще трое в скриш"*. Потому если и были они "трое я скриш", то пошли на нужды воинства атамана Шкарбаненко. Хорошо еще, что не догадались содрать с меня и эти, последние. А что я стану делать, когда не на что будет накладывать латки? Придется брать обрез и отвоевывать штаны у "казаков" Шкарбаненко. Ну, да это я так, шутя, конечно. Потому что скоро потеряют они и собственные, удирая от кавалеристов из ЧОНа и милиции. А кавалеристы эти гоняют банду Шкарбаненко беспощадно...

_______________

* С к р и н я - сундук (укр.).

Так вот, стою я и выставляю напоказ свое богатство, и вдруг из хаты напротив, где живет мой сосед Улас Бескровный, - крик. И такой, скажу я вам, что не разобрать, кто кричит, то ли Уласова жинка Мокрина, когда ее бьет муж, то ли сам Улас, когда его пьяного бьет жена. Одним словом, голос вроде среднего рода. И не Мокрина, и не Улас, а какая-то зверюга. И чем дальше, все громче и громче, да так, что у меня ноги задрожали. Путаясь в штанинах, я едва влез в свои законные брюки и со всех ног припустил спасать то существо среднего рода.

Но не успел я перескочить перелаз, как из приоткрытой сенной двери выскочила и прошмыгнула мимо меня, словно мышь, серая фигурка той самой бабки Секлеты, о которой я только что вспоминал, рассуждая о своих штанах.

– Бабушка!

Но, заслышав мой голос, Секлета понеслась со всех ног, и только подсолнухи, отбивающие поклоны своими тяжелыми головами, указывали исчезла она, нечистая сила, где-то в огородах.

Я не стал гнаться за проклятой ведьмой, а вскочил в хату и, зажав уши от дикого рева, увидел такое: лежит на нарах сам хозяин хаты с посиневшим лицом и белыми глазами, и держится руками за живот.