Классическая проза

– Эй, есть ли жив человек?! – закричал я, задрав голову. Ужасное горное эхо оглушило меня. Вдруг над скалой показалась косматая рыжая голова, рявкнув густым басом: – Кто тут бродит, говори! – Не вы ли господин Сноп? – сказал я, невольно сочувствуя трактирщику при виде мохнатых бровей и огненных глаз…

– Но есть же любовь, Бардамю! А я Ганату: – Артюр, любовь – это вечность, что заменяет пуделям тумбу, а у меня свое достоинство есть. – У тебя? Анархист ты, и все тут. Хитрюга он со своими передовыми воззрениями – это же сразу видно. – Верно, толстомясый, я – анархист. И вот доказательство:…

— По всей вероятности. Ведь это на пути в Англию. N. было место, куда ехала молодая пара. В N. есть довольно чистенькая гостиница, где останавливаются только по субботам вечером. Говорят, что там хорошие номера. Хозяин и прислуга не любопытны: они живут не так уж далеко от Парижа, чтобы страдать этим…

Мятежник шагнул ей навстречу. Она кинулась к нему в объятия с хриплым страстным криком: Alma demi cora! Son — сердце души моей. Он прильнул к ее губам. В то же мгновение выхватил нож из-под рваной рубахи — уму непостижимо, как ему удалось его там спрятать, — и ударил ее в шею. Кровь хлынула из перерезанной…

Начинаю с замечательнейшего и самого блестящего из событий, коим был я свидетель в этой глухой стороне: именно с войны, объявленной султаном Петру Алексеевичу, императору Великой и Малой России. Но дабы представить ее в истинном виде, мне должно будет описать предшествовавшие обстоятельства. Позвольте…

И по этим вестям двиняне медлили с промыслом. Идет разливная весна, а лодейки пустуют. Тогда отобралась дружина удалой молодежи: – Не станем сидеть, как гнус в подполье! Варяги придут или нет, а время терять непригоже! Старики рассудили: – Нам наших сынов, ушкуйных голов, не уговорить и не постановить.…

Анюта стала одеваться. — А что вы пишете? — спросил Клочков. — Психею. Хороший сюжет, да всё как-то не выходит; приходится всё с разных натурщиц писать. Вчера писал одну с синими ногами. Почему, спрашиваю, у тебя синие ноги? Это, говорит, чулки линяют. А вы всё зубрите! Счастливый человек, терпение…

— Здравствуйте, — иронически сказал Мервухин. — Привстать нужно, гражданин Мервухин, при входе начальника, — сказал Птоломеев. — Хи-хи. Угорел? Какой ты мне начальник? — А вот какой: приказом от сего числа назначен временно исполняющим обязанности начальника станции. — Поздравляю... — растерянно…

— Что вы беспокоите честных людей в этакую пору? Дом закрыт. Порядочные путники не бродят по ночам. Перестаньте стучать и проваливайте. — Открывай! — заорал форейтор. — Открой монсеньору маркизу де Бопертюи. — Ах! — раздалось наверху. — Десять тысяч извинений, монсеньор. Кто ж мог подумать… час такой…

«Я пришла поблагодарить вас, — сказала госпожа Элизабет, — ведь это вы прислали ко мне добрую женщину. Я очень хотела бы заплатить ей за услуги и заплачу, как только смогу работать и получу немного денег. Но сейчас у меня другая забота. Я собираюсь крестить малыша и хочу дать ему имя Август — это имя…

Миссис Кинг не могла скрыть огорчения. — Я и сама понимаю, что расстраиваться глупо, — говорила она, — столько месяцев ждала, подожду еще один день. Он ведь обещал приехать завтра? Старшая сестра не знала, что и отвечать, но все же сумела как-то выкрутиться, и наконец миссис Кинг вернулась к себе…

Давая обещание отцу, он решил было добавить к состоянию сестер по тысяче фунтов для каждой. В те минуты он искренне считал, что это вполне в его силах. Мысль о том, что теперь его доход пополнится четырьмя тысячами фунтов в год, не говоря уж о второй половине материнского наследства, согрела его душу,…

Жорж выл не столько от боли, сколько от стыда и злости, и искал случая поймать отца в его шаловливых похождениях. Он ласково упрашивал Каролину Карловну, свою молоденькую гувернантку, идти с ним после обеда, в шесть часов, гулять в большой сад сзади дома и, отпросившись в оранжерею, оставлял гувернантку…

Эти три тома (мне следовало бы захватить сегодня один как талисман) были книги Ада, Чистилища и Рая, переведенные на английский Карлайлем, но не Томасом Карлайлем, о котором речь впереди. Книги, изданные Дентом [4] , были необыкновенно удобны. Томик умещался в моем кармане. На одной странице был напечатан…

На пароходе зажгли электричество и засветили на бортах сигнальные фонари. Из трубы валили длинным снопом и стлались за пароходом, тая в воздухе, красные искры. Вода казалась светлее неба и уже не кипела больше. Она успокоилась, затихла, и волны от парохода расходились по ней такие чистые и гладкие, как…

С другой стороны, лучше уж, извините, вообще без трусов сто лет воевать, чем в тылу всю войну прокантоваться, как последний дезертир высшей марки, у бабки под юбкой. «Машунь, а Машунь! Ну-к скоренько молочка топленого с пенкой! Да брось коромысло, сама воды наношу, у тебя ж легкие слабые, неровен час…

Ленушка с большой осторожностью тыркает деду пальчиком в щёку. – Дедуля, а ты колючка. – Зарос… Ёж ежом, – как бубен бубнит дед. Уж такой у него выговор. Я привыкла, что у него самые разласковые слова падают горошинами на пол. – Если ты ёжик, так почему тогда у тебя на колючках нету яблочков? …

И только в последнее время у меня появилась эта потребность написать нечто одновременно и личное, и обобщающее. В пору, когда я писал однодневки, мне казалось, что если я когда-нибудь что-нибудь издам, то разве что поваренную книгу. Сейчас, вероятно, самое время представиться: прежде всего, выходит,…

Помню все, как если бы это происходило вчера. Сцена, вызванная посмертным бунтом умершей, этим криком свободы, этим замогильным протестом со стороны мученицы, загубленной нашими нравами и бросавшей отчаянный призыв к независимости из своего заколоченного гроба, была грандиозна, трагична, нелепа и захватывающа.…

Но вся эта ласковость и уветливость не помогла Иосифу… «Слышав сие Иудеи яша Иосифа и затвориша в темницу, (Об этом в канонич. книгах нет никакого упоминания.) Заутра же глаголаху ему: виждь яко днесь злыя приидут на тя, смерти же не имаши вкусити ныне, зане суббота настоит: по сей же (т. е. после шабаша)…