Чтение онлайн

– Ну вот и сдержала Любаша свое слово: прокатила меня в ба-а-льшой карете!

85

Уморительно описывает Д.Щеглов следующий эпизод.

"Раневская подолгу и со вкусом враждовала с администрацией Театра Моссовета, вела затяжные войны на чужой территории,- войны, надо сказать, не слишком спланированные и совсем не прибыльные для той сверхдержавы, которую она представляла в единственном числе. Одну из таких кампаний она проводила на стратегически важном для нее направлении во время гастролей театра. Кампания была летняя. Изнуренная неустройствами быта и духотой, Раневская вдруг заявила, что не выйдет на сцену, пока это "ничтожество" очередной враг-распорядитель - собственноручно не поставит ей клизму... Даже учитывая изобретательность Фаины Георгиевны, это было внове, это было сильно. До спектакля оставалась пара часов. Бледный от ужаса администратор заявил, что скорее удавится, чем совершит подобное действие. Отправившаяся на переговоры дирекция через несколько минут вышла из номера с тусклыми лицами.

"Люблю грозу в начале мая", и в декабре люблю "Весну".

Ф. Раневская Фея.

Положение становилось аховым. Вот тогда-то и послали за Орловой. Вошедшая нашла Раневскую в состоянии крайней несговорчивости. Состоялся обмен мнениями. Стороны пришли к обоюдному согласию, что администрация первейший враг артиста. Ни о каком спектакле, однако, речи быть не могло. Фаина Георгиевна продолжала настаивать на своих клистирных условиях.

– Фуфочка, ну хотите, я сама вам ее поставлю?
– деловито предложила Орлова.

Эстетическое чувство Раневской, видимо, до такой степени возмутилось самой возможностью участия Любочки в подобной сцене, что ультиматум был незамедлительно снят. А Орлова спокойно, никому ничего не объясняя, отправилась к себе в номер".

Принципиальность Фуфочки с клизмой станет понятнее, если учесть, что с людьми, которых она любила, Раневская могла переносить любые невзгоды.

"Эту картину,- вспоминала она о "Весне",- надо бы назвать "Весна в Антарктиде": такой собачий холод стоял в павильоне, пока не зажигали приборы, которые хоть как-то согревали".

Поэтому в новогодней открытке, посланной Орловой и Александрову, Раневская написала: "Люблю грозу в начале мая и в декабре люблю "Весну". И еще: "Любочке и Гришеньке - с нежной любовью. Ф. Раневская - Фея".

С годами, правда,- и в этом вся Раневская!
– Гришенька оказался "бездарью", сидящей на шее Любочки, а последняя - "типичной буржуазкой, с соответствующими интересами вокруг дома, тряпья, косметики..." (И то и другое со слов Г. Скороходова.- Ю. С.)

86

Готовя на телевидении фильм об И. Козловском к его 80-летию, я предложил певцу поначалу совершенно эксцентричный прием. Пусть в ролях его очаровательных оперных партнерш - под запись, конечно,- выступят самые известные тогда артистки театра и кино: Ю. Борисова, Т. Доронина, Л. Максакова и еще как минимум 10 "примадонн". Неожиданно для меня все они оказались согласны на "дуэты" с Иваном Семеновичем. Не захотел только сам юбиляр. "Единственная, кого бы я мог представить такой партнершей, была бы Любочка Орлова",- сказал он. И пожалел, что не были записаны романсы и песни, которые он любил с ней исполнять.

– Было такое!
– с восторгом подтвердили мне их современники, запомнившие пение Орловой и Козловского в ресторане "Метрополь", при обожаемых певцом свечах, романса "Я встретил вас..."

В "связке" с Орловой Козловского вспоминают и теперь. "Она не была сексуальной,- пишут об актрисе,- но обладала очарованием женщин, про которых Козловский говорил "Поди сюда!".

Однако это пикантное выражение не принадлежит великому тенору. За много лет до него артистка Ю. Глизер, жена М. Штрауха и коллега Александрова по театру "Пролеткульта", охарактеризовала возлюбленную последнего, очаровательную артистку Верочку Янукову, тем же неотразимым "Поди сюда!" Так что Александров дважды, можно сказать, оказался жертвой столь жгучего призыва, и "Поди сюда!" - не выдумка знатока женщин Козловского.

Зато ему принадлежит ставшее почти хрестоматийным сравнение орловской улыбки со светом. Когда актриса появилась на приеме у писателя Алексея Толстого, Козловский сказал:

– Теперь, пожалуй, можно тушить все свечи: улыбка Орловой способна осветить этот зал.

А залы у Алексея Николаевича Толстого были, видимо, немалые...

87

"Гриша был гений,- пишет Щеглов о том, кем представляла Орлова своего мужа,- и в этом незыблемом, как кремлевская стена, и не обсуждаемом, как постановления съездов, статусе являлся беззащитно-открытым хитросплетениям быта - каким бы налаженным он ни был. Легенда тщательно поддерживалась самой Орловой - в сущности, она была ее единственным автором; считалось, что Гриша ничего не умеет и не может. А главное - ничего и не должен уметь и мочь, кроме как снимать свои гениальные фильмы и любить ее, Любочку.

...Однажды, уезжая на концерты, она вызвала внучатую племянницу, чтобы возложить на нее заботы об остающемся в одиночестве Грише. Проведенный инструктаж отличался подробностью, способной повредить даже самую крепкую нервную систему. В очень беглом переложении он сводился к тому, что разбудить патриарха советской кинематографии следовало ровно в 8.45, ни минутой позже. Ровно через двадцать минут в гостиную должны быть поданы кофе и яичница с помидорами, причем особым образом регламентировалось количество помидорных ломтиков и некоторых сопутствующих добавок. Само собой разумеется, что изделие должно жариться строго определенное время тут, вероятно, счет пошел уже на секунды. Интервалы между снятием блюда с плиты, подачей на стол и началом употребления оторвавшимся от важных дел мастером тщательно прописывались на особом листке, равно как и хронометраж ужина (к обеду вызывалось какое-то дополнительное лицо, более искушенное в кулинарно-хозяйственных вопросах).

...Тем не менее Орлова уехала в самом мрачном и растерянном состоянии.

Весь вечер племянница тревожно репетировала утренние приготовления заводила и звенела элегантным немецким будильником, сверялась с записями актрисы и в конце концов в изнеможении уснула на диване в гостиной.

...Майским утром ее разбудил голос режиссера:

– Машенька, вставайте! Завтрак уже готов.

На часах была четверть одиннадцатого.

Никто никуда не торопился.

Яичница с нерегламентированным количеством помидорных кружочков, кофе и обжаренный в томате хлеб (я забыл про эту деталь) аппетитно дожидались на столе.

– Только не рассказывайте Любочке!
– умоляла за завтраком племянница, и, судя по тому, что никакой реакции потом не последовало, данное обещание было выполнено".

88

Авторша этого стихотворения явно имела отношение к тому, что психиатры называли тогда "синдромом Орловой":

Люблю тебя зимой и летом,

но разве я тут виновата?

К тебе звоню, тебя уж нету,

уже уехала куда-то.

Бывает, что не позовут,

а свет в окне твоем играет.

Весь вечер чертики скребут,

и в сердце драма нарастает.

"Драма нарастала" у одной из тех, видимо, которые, преследуя актрису своею любовью, даже снимали жилье во Внукове и как бы невзначай сталкивались с ней на дачных тропинках. Иногда даже восторженно кричали: "Мама! Я знала - мама!" Лишь бы отделаться от дочерей-самозванок, Орлова не жалела и денег...

В своей любви я так пригрелась,

с ней не расстанусь никогда.

Вот с телефоном извертелась,

что даже снятся провода.

Писать кончаю. Так тоскую!!! .

Тоскую по тебе, единой.

Тебя я крепко так целую

и остаюсь твоею Ниной!

Уж не та ли это "Нина", о которой, со слов той же Н. Голиковой, пишет Д. Щеглов. Которая позвонила ей спустя два года после смерти своего кумира, в день 75-летия актрисы, и заговорила от лица "Любочки":

"- Здравствуй, я так соскучилась по тебе (помните: "Тоскую по тебе, единой!" - Ю. С.) и хочу тебе спеть.

Раздался какой-то треск, затем в глубине заиграл рояль, и "Орлова" запела - звучно и сильно - "Широка страна моя родная..." Через несколько минут голос в трубке трансформировался в нечто среднее между "Любочкиной" звонкостью и чеканностью Левитана: "Сегодня исполнилось семьдесят пять лет со дня рождения народной артистки Советского Союза Любови Петровны Орловой. Прошу почтить ее память минутой молчания..."