Чтение онлайн

Судя по всему, обоих смела одна из первых больших чисток в 50-е годы.

At this moment his mother was sitting in some place deep down beneath him, with his young sister in her arms.

И вот мать сидела где-то под ним, в глубине, с его сестренкой на руках.

He did not remember his sister at all, except as a tiny, feeble baby, always silent, with large, watchful eyes.

Сестру он совсем не помнил -- только маленьким хилым грудным ребенком, всегда тихим, с большими внимательными глазами.

Both of them were looking up at him.

Обе они смотрели на него снизу.

They were down in some subterranean place--the bottom of a well, for instance, or a very deep grave--but it was a place which, already far below him, was itself moving downwards.

Они находились где-то под землей -- то ли на дне колодца, то ли в очень глубокой могиле -- и опускались все глубже.

They were in the saloon of a sinking ship, looking up at him through the darkening water.

Они сидели в салоне тонущего корабля и смотрели на Уинстона сквозь темную воду.

There was still air in the saloon, they could still see him and he them, but all the while they were sinking down, down into the green waters which in another moment must hide them from sight for ever.

В салоне еще был воздух, и они еще видели его, а он -- их, но они все погружались, погружались в зеленую воду -- еще секунда, и она скроет их навсегда.

He was out in the light and air while they were being sucked down to death, and they were down there because he was up here.

Он на воздухе и на свету, а их заглатывает пучина, и они там, внизу, потому что он наверху.

He knew it and they knew it, and he could see the knowledge in their faces.

Он понимал это, и они это понимали, и он видел по их лицам, что они понимают.

There was no reproach either in their faces or in their hearts, only the knowledge that they must die in order that he might remain alive, and that this was part of the unavoidable order of things.

Упрека не было ни на лицах, ни в душе их, а только понимание, что они должны заплатить своей смертью за его жизнь, ибо такова природа вещей.

He could not remember what had happened, but he knew in his dream that in some way the lives of his mother and his sister had been sacrificed to his own.

Уинстон не мог вспомнить, как это было, но во сне он знал, что жизни матери и сестры принесены в жертву его жизни.

It was one of those dreams which, while retaining the characteristic dream scenery, are a continuation of one's intellectual life, and in which one becomes aware of facts and ideas which still seem new and valuable after one is awake.

Это был один из тех снов, когда в ландшафте, характерном для сновидения, продолжается дневная работа мысли: тебе открываются идеи и факты, которые и по пробуждении остаются новыми и значительными.

The thing that now suddenly struck Winston was that his mother's death, nearly thirty years ago, had been tragic and sorrowful in a way that was no longer possible.

Уинстона вдруг осенило, что смерть матери почти тридцать лет назад была трагической и горестной в том смысле, какой уже и непонятен ныне.

Tragedy, he perceived, belonged to the ancient time, to a time when there was still privacy, love, and friendship, and when the members of a family stood by one another without needing to know the reason.

Трагедия, открылось ему, -- достояние старых времен, времен, когда еще существовало личное, существовала любовь и дружба, и люди в семье стояли друг за друга, не нуждаясь для этого в доводах.

His mother's memory tore at his heart because she had died loving him, when he was too young and selfish to love her in return, and because somehow, he did not remember how, she had sacrificed herself to a conception of loyalty that was private and unalterable.

Воспоминание о матери рвало ему сердце потому, что она умерла, любя его, а он был слишком молод и эгоистичен, чтобы любить ответно, и потому, что она каким-то образом -он не помнил, каким -- принесла себя в жертву идее верности, которая была личной и несокрушимой.

Such things, he saw, could not happen today.

Сегодня, понял он, такое не может случиться.

Today there were fear, hatred, and pain, but no dignity of emotion, no deep or complex sorrows.

Сегодня есть страх, ненависть и боль, но нет достоинства чувств, нет ни глубокого, ни сложного горя.

All this he seemed to see in the large eyes of his mother and his sister, looking up at him through the green water, hundreds of fathoms down and still sinking.

Все это он словно прочел в больших глазах матери, которые смотрели на него из зеленой воды, с глубины в сотни саженей, и все еще погружавшихся.

Suddenly he was standing on short springy turf, on a summer evening when the slanting rays of the sun gilded the ground.

Вдруг он очутился на короткой, упругой травке, и был летний вечер, и косые лучи солнца золотили землю.

The landscape that he was looking at recurred so often in his dreams that he was never fully certain whether or not he had seen it in the real world.

Местность эта так часто появлялась в снах, что он не мог определенно решить, видел ее когда-нибудь наяву или нет.

In his waking thoughts he called it the Golden Country.

Про себя Уинстон называл ее Золотой страной.

It was an old, rabbit-bitten pasture, with a foot-track wandering across it and a molehill here and there.

Это был старый, выщипанный кроликами луг, по нему бежала тропинка, там и сям виднелись кротовые кочки.

In the ragged hedge on the opposite side of the field the boughs of the elm trees were swaying very faintly in the breeze, their leaves just stirring in dense masses like women's hair.

На дальнем краю ветер чуть шевелил ветки вязов, вставших неровной изгородью, и плотная масса листвы волновалась, как волосы женщины.