Чтение онлайн

Теперь я вижу маму Клэй в реальном мире. Она покупает коттедж на берегу моря. Учится садоводству. Носит джинсы и ест мороженое на тротуаре.

Впадает в детство, говорит моя мама. Кризис среднего возраста, говорит она.

Но это не так. У мамы Клэй нет кризиса среднего возраста. Она просто вспоминает настоящую себя.

Я смотрю на Мейкона сквозь окна и вижу, что он просто сидит там, неподвижно.

Я не хочу продавать ни частички себя Джерому Уотсону. Я не хочу терять время.

Я подхожу ближе; Мейкон видит, что я иду, и снова принимается за колесо. Он уже установил остальные, а теперь откручивает гайки с четвертого. Того самого, в которое Арасели вонзила свой нож. Он поворачивает ключ, ослабляя первый болт.

— Можно я попробую? — спрашиваю я. — Чтобы научиться? На случай, если я когда-нибудь сломаюсь на дороге одна?

Он открывает рот, набирая воздух для того, что обещает быть тяжелым вздохом, и встает, даже не взглянув на меня.

Я наклоняюсь, хватаю гаечный ключ обеими руками и тяну; болт легко поддается. Я кручу и кручу, пока он не отскакивает, а затем надеваю инструмент на другой болт. Схватившись обеими руками, снова тяну, но на этот раз он не поддается. Дергаю, вкладывая в это все свои силы. Должно быть, тот последний он уже ослабил. Я дергаю снова и снова, кряхтя, но затем останавливаюсь и поднимаю глаза.

— О, знаешь что? Нам стоит снять TikTok.

Но он рявкает:

— Встань.

Я встаю и смотрю, как он ставит один свой замшевый рабочий ботинок на длинную рукоятку ключа и встает на нее, показывая мне, как использовать свой вес, чтобы ослабить болт.

Рукоятка поддается, и он сходит с нее.

— Круто, — я сияю, глядя на него. — Спасибо.

Он не улыбается в ответ. Он отходит, а я снова сажусь на корточки, крутя ключ, пока гайка не отваливается.

Я смотрю через плечо.

— И спасибо за шины.

Он открывает пакет с едой, который я оставила несколько часов назад, нюхает, морщится и бросает его обратно на верстак.

Не знаю, почему он просто не скажет ей приготовить ему стейк, или какое-нибудь рагу, или хотя бы омлет. Что-нибудь легкое, если он устал от бургеров. Для этого нужно всего лишь отправить сообщение.

Переместившись вперед к колесу, я опускаюсь на колени и забираюсь руками за него, крепко обхватывая. Раскачивая его взад-вперед, я стягиваю его с оси, но Мейкон оказывается рядом еще до того, как оно успевает упасть мне на ноги.

Он пытается забрать его, но я его останавливаю.

— Просто возьми с другой стороны.

Он поджимает губы, хватается за другой край и быстро идет спиной вперед, а я тороплюсь не отставать, чтобы не выпустить колесо.

— Почему ты не пошел в клуб, как все остальные? — спрашиваю я, когда мы кладем шину поверх трех других. — Хочешь пойти?

Он вышвырнет меня отсюда с секунды на секунду, если я не заткнусь.

Я отряхиваю руки, не сводя глаз с его спины, пока он нажимает кнопку рядом с гаражной дверью, закрывая ее, и выключает верхний свет. Рабочая лампа у меня под капотом всё еще светится. Полагаю, на сегодня мы закончили.

Я подхожу к раковине и выдавливаю на руки мыло.

— Я пойду с тобой, если не хочешь заходить туда один, — говорю я ему.

Но он включает воду, рявкая:

— Я же сказал тебе надеть перчатки.

Он смотрит на смазку, покрывающую мои руки, и хватает какую-то щетку с посеревшей, изношенной щетиной. Щедро льет на нее мыло.

Взяв одну из моих рук, он начинает ее тереть, изо всех сил стараясь быть осторожным, судя по его побелевшим костяшкам и поджатым губам.

— Ты когда-нибудь был в стриптиз-клубе? — спрашиваю я, глядя на него снизу вверх.

Жар его тела согревает меня.

Я улыбаюсь.

— Не могу представить тебя там.

— Я был в гребаной армии, Крисджен.

Мое сердце начинает бешено стучать. Он знает мое имя. Он произносит его уже во второй раз.

Не знаю, почему меня это удивляет, но это так. Я был в гребаной армии, Крисджен.

Крисджен.

Он знает меня.

— Что? — слышу я его вопрос.

Я поднимаю глаза, вижу, что он пристально смотрит на меня, и понимаю, что слегка улыбаюсь.

Я отмахиваюсь от этого.

— Ничего. Так ты хочешь пойти?

— Нет.

Я пожимаю плечами и бормочу:

— А я вроде как хочу.

— Какого хрена тебе там делать?

— А почему ты не хочешь?

— А тебе какое дело?

И правда, какое мне дело? Понятия не имею. Почему я вообще сейчас здесь?

— Черт побери, — он бросает щетку в раковину. — Я же велел тебе использовать чертовы перчатки.

Я смотрю на его лицо, пока он выдавливает другое мыло себе на руки и втирает его в мои. На задней части его челюсти есть крошечный шрам. Впадинка с несколькими лучами — как падающая звезда. Я никогда раньше его не замечала.

Но я всегда замечала всё остальное.

Постоянную морщинку между его бровями. Усталость в глазах. Напряжение в мышцах, а также стресс и гнев, которые накатывают от него волнами всё сильнее каждый раз, когда я его вижу.

С ним нелегко, но он хороший человек. Я это знаю. Он кормит этих людей. Помогает их семьям. Он пожертвовал своей жизнью, чтобы вернуться домой и растить братьев и сестру.

— Мне кажется, кто-то должен заставлять тебя улыбаться, вот и всё.

Мой голос звучит очень тихо, потому что сердце колотится так сильно, что становится больно.

— Я буду счастлив, если люди вокруг меня хоть когда-нибудь будут делать то, что им говорят, — рычит он, смывая мыло с наших рук. — Вы все не слушаете, потому что думаете, будто я не пожил подольше и не могу знать какое-то дерьмо.

Его запах проникает мне в нос, и я борюсь с желанием переплести свои пальцы с его. От наших соприкасающихся рук вверх по рукам разбегаются мурашки.

— Кто-то должен заботиться о тебе, — шепчу я, опуская глаза. — По ночам.

Он замирает и просто стоит; он может оттолкнуть меня, если захочет, потому что он всегда так поступает со всеми остальными. В конце концов они просто перестали пытаться. Я не хочу его бояться.

— Ты целыми днями обо всех заботишься, — тихо произношу я. — Кто-то должен любить тебя.

Его грудь тяжело вздымается и опускается, и я опускаю глаза на коричневый кожаный ремень, обхватывающий его узкую талию. На фоне его золотистой кожи.

— Трогать тебя... — но я лишь беззвучно шевелю губами. Не думаю, что он меня слышит.

У него должна быть женщина. Одна женщина, потому что с таким телом, как у него, нельзя просто размениваться на случайные связи. Он создан для чего-то особенного.