Чтение онлайн

И когда он был веселым мальчиком в Итоне, и когда — красивым юношей в Оксфорде, она наслаждалась его обществом: отвозила в школу в своем «роллс-ройсе», наблюдала, как он играет в крикет в Лорде, могла внезапно увезти его в Стратфорд («Я беру с собой Мэтью, — писала она Розалинде. — Сообщаю тебе это, а не прошу разрешения, потому что ты поднимешь шум и скажешь „нет“», — и вместе с ним предавалась их общей любви к Вагнеру в Бейруте. Во многих отношениях он действительно гораздо больше напоминал Агату, чем мать (хотя внешне был похож на Розалинду и Арчи). Розалинда не излучала радости жизни. Она ничего не могла поделать с собой и относилась к сыну скептически. «Мой бедный маленький дурачок», — назвала она его в письме к Агате в 1944 году. Избытком материнских чувств она не страдала. «Агате иногда с ужасом казалось, что Розалинда любит своих собак больше, чем Мэтью», — сказал Джон Мэллоуэн (не без иронии, учитывая, что песика Питера сама Агата называла своим «ребенком»), но на самом деле, как многие люди, демонстративно подчеркивающие свою любовь к животным, Розалинда была отнюдь не бесчувственна к людям, только ей было трудно это показать. В детстве она очень тосковала по отцу, но была вынуждена скрывать это. Она пыталась завоевать внимание матери ерническими или грустными письмами, но проиграла Максу. И, став взрослой, она продолжала играть в семье странную роль еще молодой и очень привлекательной женщины, живущей пусть и в полном согласии, но в браке по расчету, не имеющей права произнести вслух имя отца, живущей с матерью, для которой она должна была вечно оставаться служанкой. И в чем же среди всего этого заключалась ее собственная жизнь?

В то же время Розалинда была законченным прагматиком (еще одно различие между ней и матерью) и прекрасно понимала, что Агатины книги обеспечивают им всем безбедное существование. Если у них с Энтони были проблемы с Гринвеем, то они ведь и владели Гринвеем; если им приходилось беспокоиться о том, как поступить с деньгами, то ведь они и имели деньги. Так что роль служанки оказалась единственно возможной.

Но обида Розалинды опасно давала себя знать, когда речь шла о компании «Агата Кристи лимитед», хотя та и на свет-то появилась ради ее собственного блага (а также блага ее мужа и ребенка). В соответствии с уставом компании Агата была наемной работницей с ежегодным жалованьем. В письмах к Розалинде Корк шутливо называл Агату «нашей служащей», в сущности, чтобы подчеркнуть, что на самом деле она оставалась ее полноправной хозяйкой. А вот Розалинда никаких угрызений совести не испытывала. «Я рада, что „Агата Кристи лимитед“ заработала кое-какие деньги, и искренне надеюсь, что не все они будут выплачены нашей Рабыне-на-зарплате!» [488] Звучит тоже как шутка, но это не шутка. «Надеюсь, Вы не выплатите слишком большую часть из этих 14 тысяч фунтов моей матери в виде зарплаты!» [489] — писала она Корку, который сообщил ей, что доход компании по итогам первого года работы составил именно такую сумму. К 1958 году компания накопила 45 тысяч; Корк предложил поднять жалованье Агаты с 5 до 7,5 тысяч. «Я нахожу эту идею очень плохой, но, если Вы думаете, что это будет приемлемо при подоходном налоге 5 тысяч фунтов и ежегодных расходах 3 тысячи, придется обдумать Ваше предложение…» [490]

В некотором роде было правдой, что ежегодное жалованье являлось формальностью, соблюдавшейся, чтобы выполнять условия схемы минимизации налогов. Агата по-прежнему получала деньги от продажи авторских прав, хотя они, как и все остальное, чем она владела, потенциально могли быть отняты департаментом по налогам и сборам. Тем не менее отношение Розалинды было удивительным, и Корка оно озадачивало. Когда «Агате Кристи лимитед» заплатили 10 тысяч за сценарий «Холодного дома», он осторожно намекнул, что «было бы правильно [со стороны компании] выразить благодарность Агате, выплатив ей пять тысяч». [491] В ответ пришло такое письмо: «Я неуверена, как, полагаю, Энтони уже сообщил Вам по телефону, что моей матери следует выплатить лишние деньги, и должна подумать об этом. Хотя я рада, что компания получила 10 тысяч!» [492]

Розалинда согласилась, что Агате нужна новая машина; до того издательство «Коллинз» подарило ей огромный «хамбер», но с ним были одни неприятности. Однако Корку понадобилось немалое время, чтобы настоять на необходимости выплатить Агате эти дополнительные 5 тысяч фунтов.

И все же, несмотря ни на что, Розалинда всегда защищала мать. В феврале 1957 года она писала Корку о статье, которая появилась в «Дейли мейл»: «Я чрезвычайно расстроена из-за упоминания в ней ее исчезновения. Там сказано [о некой исчезнувшей женщине]: „Не уверен, что она не играет с нами в Агату Кристи“. Не знаю, можете ли Вы заявить по этому поводу какой-нибудь протест, но я очень сердита и знаю, что маме это не понравится… Я действительно очень расстроена». События 1926 года всегда были для Розалинды болезненным воспоминанием — по смешанным причинам, разумеется. У нее самой было много оснований обижаться из-за них на обоих родителей, и ей приходилось всегда поддерживать полувымышленную «официальную» версию. В то же время, как только этот сюжет всплывал, она поднималась на защиту матери. Ей было невыносимо, когда Агату порочили или насмехались над ней; она слишком хорошо помнила, как сильно та страдала тогда, и ей причиняло почти физическую боль, если эти страдания выставляли ничтожными. «Неприкасаемый сюжет», как назвала его Джоан Оутс, был оселком, на котором испытывали каждого, прежде чем позволить переступить «персональный Розалиндин порог». Перед любым, кто считал тогдашнее поведение Агаты обманом или желанием сделать себе рекламу, дверь ее дома захлопывалась. Джудит Гарднер была подругой детства Розалинды; ее мать, Нэн Кон, — подругой Агаты; когда в 1959 году Нэн умерла. Агата написала Джудит: «Если когда-либо тебе понадобится помощь или совет старшего, я всегда в твоем распоряжении, и ты можешь считать меня в некотором роде своей матерью». Тем не менее в 1996 году Джудит стала сотрудничать с Джаредом Кейдом в его работе над книгой, которая претендовала на раскрытие тайны исчезновения Агаты и в которой оно безоговорочно называлось рекламным трюком. Розалинда, которая сочла поведение Джудит объявлением вендетты ее семье, была потрясена и испытала омерзение к поступку бывшей подруги. Как ни странно, сама Агата, узнав в 1960 году, что журналист Ричи Колдер собирается писать книгу, в которую должны были войти его «воспоминания» о том, как Агату обнаружили в Харрогите, отреагировала вяло. Агата писала Эдмунду Корку: «Вы, наверное, беспокоитесь, что это дошло до моих ушей, но, в конце концов, это ничем не хуже того, что дает всходы каждые несколько лет. Так какой смысл поднимать шумиху на этот раз?» Отчасти это могло быть бравадой, но, так или иначе, Розалинда всегда старалась, чтобы подобные слухи обходили Агату стороной.

Точно так же она упорно стояла на страже интересов творчества матери. Она яростно отбивала атаки на ее книги, которые часто случались и после смерти писательницы, хотя успех их был таков, что они не нуждались в защите и можно было бы спокойно предоставить кому угодно говорить что угодно. Но Розалинда чувствовала, что жизнь и творчество Агаты Кристи часто извращают, как в передаче «Я обвиняю» Четвертого канала, которая ее очень разгневала. [493] До собственной смерти в 2004 году Розалинда чувствовала себя обязанной защищать книги матери. Даже перестав быть влиятельным лицом в компании «Агата Кристи лимитед», она ополчалась на многое, что делалось от имени компании, протестовала против адаптаций, которые казались ей абсурдными, неприемлемыми и недостаточно уважительными к оригиналам. Превосходный телесериал Би-би-си с Джоан Хиксон в роли мисс Марпл заслужил ее восторженную похвалу; сериал Ай-ти-ви «Пуаро» в целом одобрен, но она не могла понять необходимости все же встречающихся в нем неточностей. Розалинда была уверена: чем ближе интерпретация к оригиналу, тем лучше, и в общем была права. Но ее уверенность зиждилась исключительно на преданности матери и убежденности, что так хотела бы сама Агата.

Она помнила, например, в какое отчаяние повергали мать экранизации Эм-джи-эм. Агата пыталась не принимать это близко к сердцу, но на самом деле ее это очень глубоко задевало, и в марте 1964 года Розалинда написала Корку:

А вот из письма, написанного в 1965 году: «Меня очень тревожат налоги моей матери… Главное опасение касается моей матери… Она неважно выглядит, и я знаю, что все это ее очень беспокоит». [494]

Возникало ощущение, будто Розалинда чувствует свою вину перед Агатой: не только из-за того, что матери приходится тяжело трудиться ради их общего благополучия, но и из-за того, что у нее самой вызывает отвращение работа, за которую она, казалось бы, должна быть только благодарна. Чтобы Агата могла писать, Розалинда должна была помогать ей управляться со всем остальным. Так сложилась жизнь, и это порождало в душе Розалинды смешанные чувства, о которых она, будучи таким человеком, каким была, не только не говорила вслух, но даже не позволяла себе думать. Тем не менее ее постоянное стремление оградить Агату отчасти все же было связано с чувством вины: защищая мать, она пыталась избавиться от этого чувства и доказать самой себе, что оно ложно.

Чем старше становилась Агата, тем больше оберегала ее Розалинда. А после смерти матери она вообще превратилась в разъяренную львицу и без малейших колебаний бросалась защищать ее и как женщину, и как писательницу. «Даже при том, что я ее дочь, я уверена, что она была исключительной личностью!» [495] Так же как мать, Розалинда являлась продуктом своего времени, в котором было не принято проявлять слабость на людях, но в отличие от матери обладала незаурядной способностью принимать все, чем огорошивала ее жизнь, спокойно и относиться ко всему просто как к данности. Она была дочерью Агаты Кристи, что влекло за собой как хорошее, так и плохое. И это был просто факт.

Ее называли «ущербной», «трудной»… Едва ли она сама узнала бы себя в таких описаниях, да они и впрямь не имели почти никакого отношения к отзывчивой, очень умной, прямой в высказываниях женщине, какой она была в преклонном возрасте. Это правда, что в наши дни ее детство кажется непоправимо отравленным: она не имела возможности регулярно общаться с отцом; месяцами была предоставлена сама себе, пока мать путешествовала; оказалась отодвинута на второй план, уступив место отчиму, который по возрасту годился в мужья ей самой. Правда и то, что ее зрелые годы, после смерти Хьюберта, на самом деле ей не принадлежали и доставляли не много радости. Но ведь правда и то, что она прожила славную жизнь благодаря успеху матери. Так уж сложилось. И вместо того чтобы ворошить это, не лучше ли было пропустить добрую порцию джина (в отличие от матери Розалинда не была трезвенницей — говаривали, что жизнь в Гринвее вращалась вокруг стакана) и жить дальше.

Что касается Агаты, то ей всегда было трудно выразить свои чувства словами, когда речь шла о Розалинде. Письма, которые она слала ей с Востока в 1950-е, всегда выдержаны в одном и том же тоне: «Возможно, ты будешь скрежетать зубами, читая это, но я веду здесь очень приятную жизнь», — писала она из Багдада. И еще, после посещения Туниса: «Тебе повезло, что ты не родилась в карфагенские времена. Они приносили в жертву своих первенцев! Здесь тысячи и тысячи ям, заполненных выбеленными маленькими косточками!» В то же время она с нетерпением ждала писем от дочери: «Почтальон, доставивший письмо от тебя, был потрясен моей реакцией»; «Я здесь уже больше трех недель, а от тебя — ни единого слова. Это уж чересчур!»

В 1955 году на раскопках Агату свалила болезнь, которую Макс описывал Розалинде как «внутренний озноб» (на самом деле это была весьма неприятная инфекция), и ее три с половиной часа везли в больницу в Киркук. Оттуда она написала: «Что за мерзкий ты корреспондент! Я очень недовольна. Теперь, когда я являюсь всего лишь служащей компании, нужно создавать мне хорошее настроение и проявлять по отношению ко мне большую доброту, чтобы я могла работать!!!.. С большой и искренней любовью к тебе, несносная ты девчонка». [496]