Чтение онлайн

Агата знала, что она перед Розалиндой в долгу, и тоже чувствовала свою вину: ее поведение в 1926 году повлияло на жизнь дочери, причем отнюдь не так, как та хотела бы. Она по-прежнему считала, что ее развод был большой ошибкой и что в каком-то смысле виновата в нем она сама; она знала, что Розалинда видится с Арчи, и была благодарна ей зато, что она делает это тайно. Сознавала она и то, что ее второй брак отодвинул Розалинду на второй план и что дочь стоически поддерживает огонь в домашнем очаге, пока они с Максом живут как хотят.

В то же время Агата отдавала себе отчет — а как могло быть иначе? — что деньги, которыми оплачивалось все, принадлежат ей, и это порой делало ее поведение диктаторским. Скромная на первый взгляд, она могла быть и властной — не со всеми, но (довольно часто) с Корком и (иногда) с Розалиндой. В зените оглушительной славы она проявляла склонность распоряжаться своими делами с раздражающей беззаботностью. «Съезди как-нибудь в Гринвей и посмотри, как там дела. (Только не выходи из себя и не „создавай проблем“!..) Самое главное, чтобы никто не писал и не беспокоил меня!» Она предоставляла Розалинде и Энтони разбираться с Гринвеем («Скажи Энтони, что гнуть спину, дергая латук, — лучшее средство от его болей и скованности в спине», — писала она из Нимруда) и в глубине души считала, что это правильно и справедливо. Но там же, в глубине души, шевелилось и иное чувство. Во время ее визита в Поллирэч случилась ссора из-за Гринвея, и у защищавшей дом Агаты, по ее собственному выражению, «снесло крышу». После отъезда она написала Розалинде письмо с извинениями:

Она обожала этот дом с глубокой и сокровенной страстью. Он отчасти скрашивал тоску по Эшфилду, хотя так и не смог вытеснить его из ее сердца: Эшфилд навсегда остался для нее местом, где ей жилось вольготнее всего и где она была совершенно счастлива. Но Гринвей придавал острый, изысканный флер ее воображению. Летом он всегда был полон народу — в книге посетителей значатся имена членов семьи Мэллоуэн, Аллена и Летиции Лейн, Билли Коллинза, Питера Сондерса, Стивена Гленвилла и его дочери Лусии, Шарлотты Фишер, Нэн Кон, Эдмунда Корка, Стеллы Керван (с 1950-х секретаря и подруги Агаты), А. Л. Роуза — и жизнь в нем кипела: теннис, крокет, малый гольф, катание на лодках по Дарту, дети, резвящиеся на солнце, бегающие повсюду собаки… И в то же время это было место, которое могло сделать ее одиночество волшебным. Обнесенный стеной сад, путаница дорожек, недолговечные камелии, комнаты, затененные опущенными жалюзи, сквозь которые пробиваются солнечные лучики, лужайка, сбегающая от главного входа к Дарту, — видение воплощенного покоя, осененного шелестом деревьев. Во всем этом была безмятежность, тревожную нотку в которую вносила лишь красота, красота настолько ошеломляющая, что она не давала душе успокоиться до конца и требовала ответного импульса воображения. Это был пейзаж мечты Агаты, и она, толстая морщинистая дама с полуопущенными веками, бродила по нему в сопровождении ни на шаг не отстававшего черно-коричневого песика — с виду типичная хозяйка загородного имения, но какие тайны роились при этом у нее в голове!

Вот почему она испытывала горячую благодарность к Розалинде и Энтони, которого обожала, за помощь в поддержании этого дома, а в сущности, и за все другое. «О, дорогая Розалинда! Какое это для меня облегчение! — писала она в апреле 1953 года, узнав, что Хиксы возьмут на себя заботу о ее делах, пока она будет в Нимруде. — Теперь я смогу со всем усердием приняться за важное дело — разработку сюжета „Дня поминовения“». Несмотря на внешнюю сухость их отношений, Агата очень ценила Розалинду, и чем старше становилась, тем больше ценила. «Я должна выразить тебе самую искреннюю и глубокую благодарность за очаровательное Рождество, которое ты для нас устроила… Знаю, какого это потребовало труда, сколько тебе пришлось всего придумать и обдумать, чтобы все получилось так уместно и выглядело столь непринужденно. И я это очень ценю…»

В Нимруде она начинала скучать по своей английской жизни: «Песчаные бури завывают дни напролет… я сижу, задыхаюсь и тоскую по дому, по крокусам, по снегопадам, гринвейским камелиям, реке в Уоллингфорде, по тебе и Мэтью в Поллирэче, по местам, где зелено и где есть хоть один-два цветочка. Понять не могу, зачем я захотела поехать в эту глупую страну…» В 1957 году она писала о том, как пыталась перепечатать на машинке каталог Макса, в то время как ураган бился в дверь домика археологов и под его напором разлетались оконные стекла, а потом ложилась спать, ненадежно укутавшись в плащ.

Тем не менее Агата ездила в Нимруд и чтобы быть рядом с Максом, и чтобы отдохнуть от тягот жизни в Англии; о том, чтобы отпустить Макса на Восток одного, не могло быть и речи. Она бы больше никогда в жизни не оставила мужа одного. Розалинда знала, что мать предана Максу настолько, что даже использует собственную карьеру, чтобы способствовать процветанию карьеры мужа, и это тоже играло роль в ее желании помочь матери. Вероятно, отчасти этим объясняются и ее попытки заморозить сумму жалованья, которое Агате ежегодно выплачивала «Агата Кристи лимитед». Ведь эти деньги были бы неизбежно истрачены на жизнь с Максом: путешествия, поездки в Рим и Париж, проживание в отеле «Бристоль» и шикарные французские ужины («ударили по шато латур урожая 1924 года, — писал Розалинде Макс в 1953 году, — и завершили „шатобрианом“ под бернским соусом и полным набором французских сыров. Вино стоило 1600 франков…»). Чем больше у Агаты было бы денег на личные расходы, тем больше тратилось бы на подобные вещи.

Считается, что Розалинда очень любила Макса, хотя никаких особых свидетельств, ни подтверждающих, ни опровергающих такое мнение, нет. «Он не бил ни меня, ни мою мать, насколько я помню», — сказала она о нем. [498] Конечно, он относился к ней с симпатией, это показывают его письма с войны, и прекрасно ладил с Энтони: оба были интеллектуалами и любили поболтать за бокалом вина. Чувства Розалинды не столь очевидны. Ее тетушка Мэдж, умершая в 1950 году, никогда не доверяла Максу, равно как и ее сын Джек, — они считали его безусловно умным человеком, но с хитрецой. У них вызывало настороженность то, что молодой бедный мужчина (к тому же католик) искал брака с женщиной, которая была намного старше его и притом весьма богата. Нет никаких доказательств тому, что Розалинда разделяла их мнение. «Вполне вероятно, она могла обижаться из-за того, что дядя Макс увозил ее мать на раскопки, а ее запихивали в школу-пансион или оставляли на попечение Агатиной секретарше», — говорил Джон Мэллоуэн, хотя на самом деле Розалинда с большим воодушевлением отнеслась ко второму браку матери. Но, похоже, со временем она начала с подозрением относиться к одному конкретному аспекту поведения Макса.

Никому достоверно не известно, был ли у него роман с Барбарой Паркер, женщиной, отвечавшей за организацию раскопок в Нимруде, на которой он женился менее чем через два года после смерти Агаты. Подобная связь, если она и существовала, разумеется, держалась в строгом секрете. Тем не менее по этому поводу ходили слухи и сплетни, иные из которых, видимо, достигали ушей Розалинды, а возможно, и Агаты. Действительно ли, несмотря на все ее старания постоянно оставаться рядом со вторым мужем и всячески его ублажать, Макс предал ее так же, как Арчи?

На восемнадцать лет моложе Агаты и, безусловно, далеко не такая выдающаяся личность, как она, Барбара Паркер была по-своему интересной женщиной, отнюдь не заурядной. В своей книге о жизни Агаты Джаред Кейд — который, конечно же, придерживается мнения, что связь между Максом и Барбарой существовала, — описывает Барбару как существо жалкое: трудолюбивая старая дева, которая «уступчивым характером и собачьей преданностью [Максу] маскировала свои неудовлетворенные сексуальные потребности». Такова, возможно, была точка зрения Джудит Гарднер (и ее мужа Грэма), но не такой Барбара предстает в воспоминаниях других людей. «Весьма замечательная женщина эта Барбара, — рассказывал доктор Джулиан Рид, который в 1960-е был молодым археологом. — У нее был такой раскатистый шепот, что, когда она произносила им: „Он — один из них“, — слышно было в другом конце комнаты». [499]

«Я обожала Барбару, — говорила Джоан Оутс, которая жила с ней на раскопках в Нимруде в одной палатке. — Она была необычной личностью. Обладала характером. Ее можно с полным правом включить в список выдающихся англичанок, которые провели много лет на Ближнем Востоке, таких как леди Хестер Стэнхоуп, — она женщина той же закалки, потрясающая. Немного странная, но когда живешь такой жизнью, невольно становишься странной». [500]

То, как Барбара оказалась в мире археологов, показывает, сколь узким — и в то же время открытым для энтузиастов — он был в предвоенные годы. Объявление о том, что набираются слушатели на курс по археологии Западной Азии, она увидела на доске объявлений в лондонском институте Кортолд, где изучала китайский язык. До того она работала манекенщицей в доме моделей «Уорт» и посещала Академию танца. Барбара решила записаться на этот курс. Единственной, кто посещал его, кроме нее, была Рейчел Максуэлл-Хислоп, которая рассказывала: «Курс существовал лишь на бумаге. Никто никогда ничего от нас не требовал!» [501] Но с легкой руки Стивена Гленвилла — «благослови Бог его душу» — две женщины познакомились с работавшим в Британском музее Сидни Смитом и стали под его руководством изучать клинопись. «Он был поражен. Поражен настолько, что отнесся к нам с изумительной любезностью». Смит консультировал их после работы в музее и отсылал к источникам, существовавшим только на немецком языке, которого ни одна из них не знала, но, к счастью, позднее к ним присоединилась еще одна студентка, которая оказалась двуязычной. Рейчел Максуэлл-Хислоп была высокообразованной аспиранткой, настроенной на академическую карьеру, чего отнюдь нельзя было сказать о Барбаре, но она окончила двухгодичный курс, и хотя, судя по биографии Макса Мэллоуэна, написанной Генриеттой Макколл, «коллеги никогда ее слишком всерьез не принимали», очевидно, обладала пытливым и быстрым умом. «Археология в те времена была такой живой, — рассказывает Рейчел Максуэлл-Хислоп, чье увлечение предметом подогревалось лекциями Леонарда Вули. — Например, он показывал слайд и говорил: „Это место, где причалил Ковчег!“ Чрезвычайно волнующе! Нельзя было даже предположить, какой будет следующая находка. И занималось этим совсем немного людей. Мы все друг друга знали, и все попали в этот круг странными путями».