Чтение онлайн

По письмам довоенного периода видно, насколько ранима натура Арчи. «Мой дорогой Ангел, — писал он в марте 1914 года со своей летной базы в Незерэйвоне, — твое письмо и фиалки очень утешили меня, хотя внутренне я все еще подавлен — несмотря на то что пришлось ограничиться тоником, поскольку ты выпила последние капли последней бутылки джина. Сколько в тебе отваги и мужества…» И чуть позднее: «Что мне нужно больше всего, так это чтобы ты написала мне, что у тебя все в порядке и ты не тревожишься из-за моих полетов». Конечно, Арчи старался приободрить себя самого, убедить себя, что ему не о чем беспокоиться. Но беспокоиться, несомненно, было о чем: на фотографиях видно, что его биплан конструкции Коуди ненадежен как карточный домик, который впоследствии часто будет строить Пуаро в моменты раздумий, однако прагматик, сидевший в Арчи, несмотря на это, был по-прежнему нацелен на карьеру пилота.

Пока не началась война, Агата, как известно из «Автобиографии», не слишком волновалась из-за профессии Арчи. «Летать было опасно, но разве не опасно охотиться? Я перевидала немало людей, сломавших себе шею на охоте». Это вполне могло быть правдой — Агата весьма трезво относилась к физическому риску и считала, что подвергать себя риску даже аристократично. Ей нравилось представлять себе Арчи бесшабашным удальцом. Это было здорово, так, как и должно быть. «Готовность рисковать — вот что больше всего восхищало ее в Дермоте, — писала она в „Неоконченном портрете“. — Он не боялся жизни». Ей всегда была ненавистна буржуазная доктрина «Безопасность превыше всего» («С моей точки зрения, лучше бы уж все те люди, которые тратят жизнь на то, чтобы не попасть под автобус, действительно попали под него и перестали путаться под ногами. Они ни на что не годны» [114] ). И эту теорию она применяла к женщинам — лучшим из них, — равно как к мужчинам. Она сама совершила полет на аэроплане во время выставки 1911 года, когда аэропланы «падали каждый день». В ее книгах, особенно ранних, полно девушек, демонстрирующих отвагу, чтобы не показать страх. «Она замешкалась всего на мгновение, потом, храбро тряхнув головой, как это делали ее предки — участники крестовых походов — перед боем, ринулась вперед…» [115]

Но несмотря на это, по письмам Арчи видно, что Агата тревожилась из-за его полетов, да и как могло быть иначе? «В настоящее время для меня здесь нет самолета (не кричи „ура“ и никаким иным способом не выражай радости по этому поводу, потому что теперь я должен быть более осторожен, чем когда бы то ни было), — писал он ей из Незерэйвона, а дальше делился собственной тревогой за нее: — Пожалуйста, береги себя. Ты не любишь, когда тебе это говорят, знаю, но ты так дорога мне, что даже мысль о том, что ты можешь быть больна, несчастлива или нуждаться в чем-то, что не имеешь возможности достать, для меня невыносима». Надо сказать, Арчи терпеть не мог несчастий, о чем честно предупреждал ее с самого начала их отношений: «Они для меня все портят». Именно поэтому Клара со страхом предполагала в нем недостаток чуткости и безжалостность.

«Но по отношению ко мне он не был безжалостным», — говорит Селия в «Неоконченном портрете», размышляя о том, как несправедлива к Дермоту ее мать. «Он был молод, не уверен в себе, без памяти влюблен, и Селия была его первой любовью», — сказано там же.

Первый после женитьбы отпуск Арчи — в его дневнике отмечено: «Июль 1915-го. Лондон», — естественно, принес разочарование. Слишком большие ожидания, возлагавшиеся на слишком короткий отрезок времени, не дали возможности расслабиться. «Это было похоже на какой-то причудливый горячечный сон», — писала Агата об аналогичной ситуации в «Хлебе великанов».

Отношение Арчи не полностью с этим совпадало. До такой степени он не вмешивался в дела Агаты. Но вероятно, и ему хотелось представлять ее себе воплощением лелеемой мечты о доме; мечты, не затронутой войной: девушкой с открытой душой, которая прислала ему в начале года шутливый «Алфавит 1915»:

Арчи не уступал Агате в бесшабашном отсутствии колебаний и сомнений. В 1916 году он прислал ей ее характеристику, составленную Всезнающим, как он сам себя назвал:

Ко времени своего первого отпуска Арчи был откомандирован в Королевскую полевую артиллерию и повышен в звании до капитана. Из-за синусита, который издавна мучил его и в полетах причинял нестерпимую боль, он в конце концов вынужден был отказаться от карьеры пилота. Позднее его перевели в военную администрацию, где он обнаружил большие организаторские способности: вот как он описывал себя в этой должности в письме от 1917 года:

Теперь, когда Арчи больше не летал. Агата меньше тревожилась за него и, быть может, была благодарна его синуситу, считая, что он спас ему жизнь. Но, как написал один военный историк: «Война 1914–1918 годов была артиллерийской войной: артиллерия побеждала в бою, артиллерия наносила самый большой урон живой силе, причиняла самые страшные ранения и порождала самый сильный страх». [116] А Арчи, как свидетельствует его послужной список, был храбрым солдатом. Тетрадь фиксирует его «Продвижения и пр.» — например то, что он четырежды упомянут в донесениях (генералом сэром Джоном Френчем в октябре 1914 года), получил орден «За выдающиеся заслуги», орден Святого Станислава 3-й степени («Такой красивый, что я сама не отказалась бы носить его», — писала Агата) и закончил войну полковником.

Иными словами, он честно выполнил свой долги нахлебался. Но по возвращении домой в сентябре 1918 года — чуть раньше окончания войны, поскольку был назначен в министерство военно-воздушных сил, — Арчи был жив, здоров и внешне нисколько не изменился. Для Агаты это было просто чудом («О, как рукоплещут верные жены, когда на побывке встречают мужей».) Ей не было необходимости — да и не хотелось — задумываться глубоко. Лишь после Второй мировой войны, затронувшей ее гораздо меньше, она по-настоящему осознала, чем в действительности была Первая для таких людей, как Арчи. В романах «Берег удачи», «В 4.50 из Паддингтона» и вестмакоттовском «Роза и тис» она пристально рассматривает проблему послевоенной жизни солдата. Терзаемый душевными муками Дэвид Хантер, потерянный мальчик Брайан Истли, очаровательный прагматик Джон Гэбриэл — все эти образы были созданы после 1945-го, и в каждом из них есть что-то от Арчи: все они знают, каково это: ложиться и вставать с мыслью о смерти, постоянно чувствовать ее интимную близость, словно она жена, — а потом вернуться в мир, который с благодарностью ждет твоего возвращения, вернуться к себе самому, прежнему. Только позднее Агата поняла, какое чудовищное напряжение несли в себе эти мужчины, а в 1918 году она лишь смутно догадывалась об этом.