Чтение онлайн

Конечно, она могла бы избежать очень многих страданий, если бы позволила Кларе взять верх над Арчи. Но в этом случае она лишила бы себя другого бесценного опыта. В своем последнем вестмакоттовском романе «Бремя любви» она описывает, как любящая и стремящаяся защитить героиню, Ширли, старшая сестра Лора использует все свое влияние, чтобы отговорить ее от брака с человеком, который наверняка причинит ей боль. Однако Ширли не мыслит себе жизни без этой любви, какие бы мучения она ей ни сулила. «Я считаю его крайне эгоистичным и… и безжалостным», — говорит Лора своему мудрому старому другу мистеру Бэлдоку. «Нисколько не сомневаюсь, что вы правы», — отвечает тот.

Позднее Ширли обвиняет Лору в ревности: «Ты не хочешь, чтобы я вообще любила кого-то, кроме тебя». А по поводу Лориного суждения о безжалостности Генри говорит: «В том числе и это привлекает меня в нем». Агата никогда бы не сказала — и даже не подумала — ничего подобного в то время, но в романах, написанных под псевдонимом Вестмакотт, она, как всегда, проявляет тонкую проницательность, обнажающую подоплеку явлений, понимание, в некотором роде лежащее за пределами знания. «Не бойся насчет Генри, — говорит Ширли сестре. — Он любит меня». Безусловно, в 1913 году и сама Агата верила, что Арчи любит ее; да так оно и было, хотя сорок лет спустя она осознала, что его любовь была не так проста. «Любовь? — подумала Лора. — Что такое любовь?» Это не неизменная данность, как полагала некогда Агата, а одержимость друг другом двух самостоятельных личностей с разной — как бы ни была сильна их взаимная «любовь» — способностью чувствовать.

Между тем Клара упрямо надеялась, что «это не любовь, а только вспышка первая любви», как говорит Ланселот в ответ на признание Элейн. Опять же, могла ли она оказаться права? Элейн умирает от любви, но это абсурдно: она совсем не знала Ланселота и не могла по-настоящему любить его. Здравый смысл должен был пробиться сквозь морок и подсказать, что это все «иллюзия — ничего, кроме иллюзии, — как напишет впоследствии „Мэри Вестмакотт“. — Иллюзия, порожденная взаимным влечением между женщиной и мужчиной. Соблазн природы, вожделение природы и самый искусный обман…» [104]

Но Элейн обладала такой мощью воображения, что для нее то было любовью. И сила воздействия поэтического мира Теннисона такова, что веришь: все было неизбежно, юношеская страсть должна была показать свою роковую силу. Так случилось и в 1913 году, когда противодействие их браку, разрыв и воссоединение сделали любовь Агаты и Арчи еще более необходимой и бесценной для них, и в следующем, когда из-за сгустившегося в воздухе предвестья смерти, ужасного и почти завораживавшего, любовь настолько обволокла душу Агаты, что она ни за что не согласилась бы освободиться от нее.

Итак, то была любовь. «Я действительно люблю тебя, — писал Агате Арчи 4 апреля 1917 года. — Никто не сможет мне тебя заменить. Никогда не покидай меня, милая, люби меня всегда». Его письма хранились в Гринвее, в комоде, в одной из кожаных шкатулок, помеченных инициалами Агаты. Там же лежали тетрадь, в которой Арчи записывал важные события своей жизни, значок пилота Королевских воздушных сил и открытка с обратным адресом «3-я эскадрилья, Незерэйвон, Уилтшир», на которой он написал: «Мисс Миллер в память о Рождестве 1912 года». В той же шкатулке покоилась фотография Арчи в военной форме, на обороте которой Агата написала: «Да минуют тебя всякое зло и всякая напасть…»

Разразившаяся война — как написала впоследствии Агата в «Неоконченном портрете» — стала «для большинства женщин их личной судьбой». Агата не заметила, как упал занавес, закрывший тот мир, который она знала: с крокетом на лужайках, тенями, которые замысловатые шляпки отбрасывали на чайные столы под открытым небом, с воздухом, напоенным ароматом роз. Она просто знала, что мужчина, которого она любит, отправляется во Францию и может никогда оттуда не вернуться. Когда тронулся поезд, на котором они с Кларой 3 августа поехали в Солсбери, чтобы попрощаться с Арчи — через девять дней ему предстояло отбыть во Францию, — для Агаты закончилось знойное, пылкое лето 1914 года.

Обычный маршрут Агатиной жизни пролегал от окна ее эшфилдской спальни вниз по крутой Бартон-роуд к сверкающему Торкийскому заливу. На высоких каблуках она бодро шагала на пикники, домашние вечеринки и празднества по случаю бегов. Она бродила по залитым солнцем садам и темным лесам своего воображения. За этими пределами для нее ничто не существовало, да ей ничего другого и не было нужно. Она расточала улыбки, плоила волосы, танцевала, мечтала, и жизнь была тем, что непосредственно ее окружало. Борьба за предоставление женщинам избирательного права, создание лейбористской партии, Ллойд Джордж с его Народным бюджетом, Парламентский акт, сделавший палату лордов, в сущности, бессильной, маневры великих имперских держав, напоминающие движение неуклюжих шахматных фигур на необъятной мировой доске, — все это проходило мимо нее. «Убийство эрцгерцога, „военная истерия“ в газетах — подобные вещи едва ли доходили до ее сознания». [106] Тем не менее, памятуя затравленный взгляд отца, который она замечала в его глазах, когда семья вернулась из Франции в конце XIX века, Агата ощущала некоторые признаки того, что общество меняется, что оно больше не будет принадлежать праздным, безмятежным и «неучаствующим». Но в политике она была совершенно несведуща. Мир воспринимала скорее интуитивно. «Ни одна цивилизованная страна не будет воевать» — таково было широко распространенное в то время мнение, как писала она в «Автобиографии». Однако совершенно неожиданно цивилизованные страны развязали-таки войну, и Агата, чья жизнь до того момента была заботливо укутана в пеленки, оказалась выброшена, как камень в реку, в жесткий новый мир.

Вестмакоттовские романы, как обычно, многое обнажают — в частности страх, который она испытывала тогда, не умея его выразить. «О Боже, сделай так, чтобы он вернулся ко мне…» [107] Между тем «Автобиография» свидетельствует о том, что Агата была способна прямо смотреть фактам в глаза. В ней описано душераздирающее прощание с Арчи в Солсбери: «Помню, в тот вечер, отправившись в постель, я плакала, плакала и думала, что никогда не смогу перестать». Однако вслед за этим она переходит к описанию своих безотлагательных и энергичных усилий поступить на службу в ДМО — Добровольческий медицинский отряд Торки. Создается впечатление, что девушка приняла перемены в своей жизни с ходу, без сомнений и жалоб. Это ощущение усиливается, когда читаешь запись интервью, которое Агата уже в преклонном возрасте дала Имперскому военному музею. «Я подумала: что ж, ладно, вступлю в ДМО. И принялась вышивать этот узор… Я была тогда помолвлена с молодым человеком, который впоследствии стал моим первым мужем, а его только что приняли в Королевские военно-воздушные силы (тогда еще — Королевский воздушный флот сухопутных войск)… так что я, знаете ли, ощущала себя полностью вовлеченной в события и желала в них участвовать».

Более чем пятидесятилетняя временная дистанция добавила объективности Агатиным воспоминаниям о войне. Тем не менее она описывает свои сестринские обязанности в госпитале исключительно реалистично, по-деловому; трудно представить себе, что эта девушка только что вышла из безупречно защищенного мира и, почти полностью избавившись от суетности глупых веселых вечеринок, уверенно шагнула в пахнущие смертью госпитальные палаты. Разумеется, повести себя по-другому ей и в голову не пришло бы. Чему быть, того не миновать. Лишь Мэри Вестмакотт она позволила выплакаться в знак протеста.

Рассказывая, например, в интервью Имперскому военному музею о том, как впервые ассистировала хирургу во время операции, она вспоминает, как «начала дрожать всем телом. Тогда сестра Андерсон вывела меня из операционной и сказала: „Послушай меня. Что на самом деле привело тебя сейчас в полуобморочное состояние, так это запах эфира, — тут ничего не поделаешь, так он действует. Но человек ко всему в жизни привыкает. Смотри куда-нибудь в сторону — например на чьи-нибудь ноги. И к концу операции все будет в порядке“». То же и с ампутациями. «Я присутствовала на нескольких… Если где-то рядом лежали ампутированные конечности — ноги или руки, — самые младшие девушки-помощницы должны были брать их, уносить вниз и бросать в печь». Одну из таких девочек, которой было всего одиннадцать, стошнило (хотя «в конце она вполне пришла в себя»). Агата помогла ей «вымыть пол и сама сунула ампутированную конечность в печь. Сколько самых неожиданных вещей приходится делать в госпитале». Характер Агаты был так многогранен, что, несмотря на свою крайнюю чувствительность, она сумела должным образом исполнять обязанности медсестры — была квалифицированна, благоразумна, добра, беспристрастна, и ей нравилось то, что она делала. После войны она говорила, что очень хотела бы вообще стать медсестрой, и, возможно, стала бы, не выйди замуж — «я была бы хорошей медсестрой». [108] И опять мы видим: она отнюдь не страдала неуверенностью в себе и разочарованностью — в отличие от Веры Бриттен, которая в «Испытании юностью» описывает работу в ДМО как нечто бессмысленно ужасное по самой своей сути: пустая трата собственной жизни на ухаживание за молодыми людьми, чьи жизни загублены зря. Агата, напротив, находила «большое удовлетворение» в работе медсестры и выполняла ее с улыбкой. Она даже находила в ней забавные моменты, например когда помогала молодым раненым писать любовные письма своим подружкам — «обычно у каждого их было по три» — или когда ее посылали сопровождать больных в рентгеновский кабинет, находившийся в другом госпитале, на противоположном конце города. «Мне говорили: „Не своди глаз со своего маленького стада, когда вы выйдете за ворота. Ты же понимаешь, что они будут искать, да?“ Я не понимала: „А что они будут искать? Один из них хотел купить туфли“. — „Уж не по соседству ли это с „Козерогом и компасом“?“ — „Да, кажется, там действительно есть рядом пивная!“ Они очень быстро узнавали обо всех местах, где есть пабы…» [109]

Если ее и терзал творившийся вокруг ужас, вид прекрасных юношей, лишившихся рук и ног, грязь, кровь и гной, то она об этом не говорила. Она наверняка была потрясена, не в последнюю очередь и потому, что соприкоснулась с мужской плотью, будучи юной девственницей, когда ее знакомство с мужским телом ограничивалось репродукциями микеланджеловского Давида. В одночасье ей пришлось переключиться на судна («существовали такие специальные штуки, которые надо было подсовывать для этого»), обмывание лежачих раненых, а поскольку у нее был жених, считалось нормальным, что ей поручали самые мучительные процедуры. «Говорили: „Лучше это сделать тебе, ты ведь замужем“. Я отвечала: „Нет, я еще не замужем“, — но мне возражали: „Все равно лучше это сделать тебе“». Между тем тогда, в конце лета 1914 года, едва ли можно было найти более наивную девушку, чем Агата. Она легко справилась с внезапным переходом в реальность и неким загадочным образом осталась не затронута ею.