Чтение онлайн

Сам Макс был человеком, исключительно уверенным в себе, несмотря на то что данных для этого ему явно не хватало: низкий рост, невыразительная внешность, да и происхождение его люди, в чей круг он стремился войти, едва ли могли считать comme il faut (а Вули, как он писал в своих воспоминаниях, оба были снобами). [261] Однако такие люди, как он, прилагают больше стараний, чтобы понравиться другим, а у Макса к этому был настоящий дар. Он мог приручить любого. «Предвижу, что ты всегда будешь управлять мною!!!» — писала ему Агата в 1930 году. Он не ленился вникнуть, что нужно человеку в конкретной ситуации, и давал ему именно это. Впервые повстречав Агату, он догадался, что она душевно изранена, словно лишена кожи, и, никак того не демонстрируя, стал утешать ее. Он сделался для нее незаменимым, но при этом никогда не терял достоинства. Его племянник Джон назвал его «в целом счастливым человеком», [262] однако, чего не подразумевает клише, свое счастье он добыл сам. В отличие от более привлекательных людей, которые склонны полагать, что удача сама упадет им в руки, он сознательно выбирал правильный путь и правильных людей и таким образом поднялся весьма высоко.

В молодости Макс старался выглядеть настоящим англичанином — членство в аристократическом клубе «Будлз», коллекция серебра XVIII века, — но нутром он был европеец. Его предусмотрительное поведение не было типичным для англичанина, как и его вкусы: он, например, страстно любил Прокофьева и Рахманинова. Обладал он еще и тем, что А. Л. Роуз назвал «австрийским шармом». Его дед — тоже Макс — имел «славянские корни» и до 1879 года жил в Вене беженцем, пока не натурализовался. К тому времени он женился на чешке и стал владельцем мельницы, но когда мельница сгорела, семья оказалась почти в полной нищете. В 1897 году его сын Фредерик — отец Макса — частично возместил его потери и отбыл в Лондон. До того он служил в австрийской армии, аттестат об увольнении из которой получил только в 1913 году, но к тому времени он уже стал благонадежным британским подданным.

В 1902 году он женился на француженке, Маргерит Дювивье, которая приехала в Лондон в качестве компаньонки. Биография Маргерит тоже необычна: ее мать, Марта, была оперной певицей и исполняла роль Саломеи в первой постановке оперы Мюссе «Иродиада». Надо признать, что особого согласия между супругами Мэллоуэн не было. Маргерит была женщиной эмоциональной, религиозной и в высшей степени преданной трем своим сыновьям: старшему, Максу, и двум другим — Сесилу и Филиппу. Отношение к жизни у Фредерика было куда более дисциплинированным. У него на голове имелся шрам, оставшийся от дуэли, и, хотя Фредерик и стал бизнесменом, в душе он навсегда остался иностранным солдатом.

Макс был чрезвычайно близок с матерью, так же как Агата со своей (позднее она даже завидовала его отношениям с Маргерит — «Я ушла, снедаемая ревностью: у тебя есть мать, с которой ты можешь видеться», [263] — а еще позже они ее даже немного раздражали). Но идиллических воспоминаний о счастливом детстве, которые поддерживали (а иногда и мучили) Агату, у него, безусловно, не было. Он вырос в Лондоне, и его жизни недоставало «домашнего покоя», как он говорил. Родители часто ссорились. «Склонностью своего характера к мирному общению, — писал он, — я обязан им обоим: и отцу, и матери». [264] Так же как счастливый брак родителей Агаты заставил ее априори считать, что ее замужество будет таким же, так Макс на примере своих родителей усвоил, что супружеская жизнь требует обходительности и усилий.

Он учился в Лансинг-колледже одновременно с Ивлином Во и Томом Драйбергом (позднее Во назвал их поколение «выдающимся»), потом читал курс гуманитарных наук в Нью-колледже. «Переход из Лансинга в Оксфордский университет, где я провел четыре года, 1921–1925, был шагом из чистилища в рай». Макс принадлежал к «брайдсхедской эпохе» [265] и вел себя соответственно. Он был четвертым на первом экзамене на степень бакалавра гуманитарных наук и третьим — на выпускном; он устраивал «вечеринки победителя дерби», как он их называл, три года подряд ставя на верную лошадь, и у него был свой Себастиан Флайт (персонаж «Возвращения в Брайдсхед») — обаятельный аристократ-католик, с которым его связывала глубокая и тесная дружба.

Эсме Говард, старший сын лорда Говарда Пенрита, не был любовником Макса, но он был самым близким ему человеком, пока Макс не повстречал Агату. «Я чувствую, — писал он ей в 1930 году, — что моя любовь к тебе — это идеальное продолжение той дружбы с Эсме, от утраты которой, как мне казалось, я никогда не оправлюсь». Как многие умные, но неискушенные молодые люди, он считал, что легче и уместнее в первый раз влюбиться в мужчину. Эсме, безусловно, был гораздо более романтичной фигурой, нежели средняя студентка выпускного курса колледжа. Он был ярким, обаятельным и смертельно больным — Эсме умер в возрасте двадцати пяти лет от болезни Ходжкина. В последний раз Макс навестил его в Портофино, «на вилле вдовствующей леди Карнарвон», как написано в его мемуарах. По стечению обстоятельств, «черная ночь души» пришлась у него и у Агаты приблизительно на одно и то же время — Эсме умер за пять дней до исчезновения Агаты из Саннингдейла, — и оба они нашли одно и то же лекарство от горя: с головой окунулись в работу. У смертного одра друга Макс дал ему обещание принять его религию. Формально Макс уже был католиком по матери-француженке, но никогда не участвовал в церковной жизни и, будучи студентом Лансинга, отказывался от конфирмации. Теперь любовь взяла верх над рассудком. Видя, какую силу Эсме — «настоящий святой» — черпал в религии, Макс убедил себя в том, что тоже должен искать веру. По иронии судьбы Агата, которая всегда исправно посещала церковь, после развода порвала связь с нею, а Макс нарушил слово, данное Эсме, когда узнал, что католическая церковь не признает его брак с Агатой.

В сущности, по характеру он никогда не был правоверным католиком. «У меня всегда было ощущение, что Господь добр и дарит меня своей небесной защитой», — писал он Агате во время войны, и это было пределом его религиозных убеждений. Он был человеком, все подвергавшим сомнению, скорее любителем профессорских дебатов, нежели созерцания и размышлений, «поклонником красоты» [266] в искусстве, истории и человеческой плоти более, чем в сфере духовности. Был он и амбициозен. Подобно еще одному персонажу «Возвращения в Брайдсхед», Чарлзу Райдеру, он был вынужден ловить шанс и использовать связи, чтобы чего-то добиться в жизни. Когда, памятуя о мимоходом упомянутом интересе Макса к археологии, декан Нью-Колледжа и хранитель Музея Ашмола (Музея древней истории, изящных искусств и археологии при Оксфордском университете) устроил ему летом 1925 года встречу с Леонардом Вули, Макс твердо решил извлечь из этой встречи максимум пользы. В тот день вместе с Вули в Британском музее была Кэтрин Киллинг. Со свойственной ему наблюдательностью Макс заметил, что произвел впечатление на обоих, — дар не подвел его, и уже осенью он начал работать в Уре.

Четыре года спустя здравый смысл подсказал ему подружиться с одинокой, милой, обеспеченной миссис Кристи. Он не торопил события. Он просто занял при ней положение товарища, в котором Агата нуждалась. Как-то он сказал ей, что у нее «благородное лицо»: очаровательный пробный комплимент из тех, что умные молодые люди делают старшим по возрасту женщинам. После поспешного прощания в Париже, где Макса встречала мать и откуда Агата отправлялась дальше, домой, к Розалинде, она обнаружила, что не может — как собиралась — забыть его. Весной 1930-го Макс работал вместе с Вули в Британском музее. Он написал Агате в Эшфилд письмо с приглашением приехать к нему в Лондон (под предлогом того, что в музее открыта выставка предметов, найденных при раскопках в Уре, и что ей, возможно, было бы интересно ее увидеть). Ее ответ был интригующе пылким, взволнованным и по-детски наивным.

Письмо заканчивалось приглашением позавтракать вместе на Крессуэлл-плейс; Агата собиралась в Лондон, где ей предстояло несколько встреч. В «Автобиографии» она сдержанно пишет о том свидании с Максом, вспоминая лишь, что была смущена, но очень рада, что связь между ними «не порвалась». Тон ее писем, однако, иной. «Я так тоскую по вас», [268] — писала она и выдавала ему секреты, которыми не делилась ни с кем другим. Например о том, что пишет под псевдонимом Мэри Вестмакотт («Никому не рассказывайте, ладно? Даже своей матери. [„Хлеб великанов“] получил очень хорошую прессу, что приятно удивило меня» [269] ). Совершенно очевидно, что она была неравнодушна к этому молодому человеку, хотя, возможно, и не отдавала себе в том отчета. Она утверждала, что для нее явилось полной неожиданностью, когда вскоре после их лондонской встречи Макс приехал в Эшфилд и — точно так же как Арчи почти шестнадцатью годами раньше, — решительно войдя к ней в спальню, сделал предложение. «Мне в голову не приходило, что случится или что даже может случиться нечто подобное. Мы были только друзьями». Тем не менее понадобилось совсем немного времени, чтобы она приняла мысль о втором замужестве.

После разрыва с Арчи Агата отнюдь не была обделена мужским вниманием. Пусть ее бывшему мужу требовались молодость и незамутненная красота, другие мужчины были менее разборчивы. Культура интимных отношений в те времена была в некотором роде более здравой, нежели теперь, меньше одержима физическим совершенством, а больше — перспективностью союза. Как разведенная женщина Агата возвращалась на «рынок невест». Один знакомый заметил ей по этому поводу (его реплику Агата вставила в «Неоконченный портрет»): «Вам придется завести либо любовника, либо любовников. И вы должны решить, что вы предпочитаете». В книге Сесилия думает: «Любовники — лучше. С любовниками можно быть почти в безопасности!» Иными словами, процессия претендентов не сможет приблизиться к ней настолько близко, чтобы причинить такую боль, какую причинил Арчи. Это больше никогда не должно повториться.

Однако нет никаких свидетельств тому, что Агата на исходе третьего десятка ответила на какое бы то ни было поползновение. Можно сказать с уверенностью (насколько вообще можно быть уверенным в чем бы то ни было), что Агата в своей жизни спала лишь с двумя мужчинами. В «Неоконченном портрете» сказано, что после Дермота она «пыталась научиться жить одна», и это не художественная выдумка: если бы автору было в чем признаться, то в этой книге она уж точно призналась бы. В «Автобиографии» Агата пишет, вполне откровенно, что внимание мужчин доставляло ей удовольствие (она никогда не скрывала, что мужчины ей нравятся, и легко находила с ними общий язык до тех пор, пока в дело не вступали подлинные чувства). Она рассказывает очаровательную историю об инженере-голландце, с которым познакомилась во время своего первого путешествия на Восточном экспрессе. Однажды вечером, после ужина в ресторане, он посмотрел на нее и сказал: «Хотел бы я знать… Нет, думаю, благоразумнее не спрашивать». На это Агата ему ответила: «Вы очень благоразумны и очень добры». Но вопрос остался висеть в воздухе. Вот как она описала это в сцене из романа «Место назначения неизвестно»: «Молодой француз приятной наружности вышел из бара и, пересекая террасу, бросил на Хилари быстрый взгляд, который лишь в слегка завуалированной форме словно бы говорил: „Интересно, есть тут у меня шанс?“» Агата все брала на заметку; в некоторых отношениях она была очень практична, совсем не похожа на тот образ ласковой доброй бабушки, который впоследствии культивировала. «Знаете, вы из женщин того типа, которых следует насиловать» — эта реплика в романе «Разлученные весной» обращена к чопорной Джоан Скьюдамор. «Я бы предпочла сама изнасиловать вас и посмотреть, изменились ли бы вы после этого хоть на гран». Агата (или Мэри Вестмакотт) могла написать такое безо всякого смущения и — что важнее — не вызывая смущения у читателя. [270]