Чтение онлайн

Агата вошла в совсем иной — в любом смысле слова — мир. Вдруг она оказалась взрослой состоятельной женщиной, сидящей в Восточном экспрессе и выбирающей удовольствия по собственному усмотрению. Загнанное, терзаемое видениями существо осталось в Лондоне, а она подняла взгляд, чтобы увидеть то новое, что ее окружало. Например Киликийские ворота, которые образуют проход через горы Тавр на пути в Турцию, ведущий путешественника из Средиземноморья в Анатолию: этим путем шли Александр Великий и святой Павел из Тавра, а теперь вот Агата на закате вышла из поезда, чтобы полюбоваться «неописуемой» красотой. «Я была так рада и благодарна судьбе, занесшей меня сюда». На пороге Востока она начала находить свой путь обратно, к христианскому Богу, в которого всегда верила, но в котором в последнее время усомнилась. И кое-что еще. Позднее она описывала Киликийские ворота так: «…будто стоишь на краю земли и смотришь вниз, на обетованную землю… землю, коей никому не дано достичь». Это была ее самая заветная тайная мечта: мечта о непостижимом, о мире, существовавшем за пределами реальности. Она снова очутилась в мире своего детского воображения, в котором представляла себе реку, текущую в конце эшфилдского сада.

Последнее, что было ей сейчас нужно, — это англичанка — соседка по купе в спальном вагоне Восточного экспресса, которая считала своим долгом постоянно наставлять Агату по части маршрута. «Не остановитесь же вы в отеле!.. О нет, это совершенно невозможно!.. Я научу вас, как поступить: вы должны остановиться у нас!» В те времена, до революции, которая навсегда изменит облик Ирака, оставалось еще добрых тридцать лет. Багдад был городом, в котором путешественник-британец мог найти и скачки, и теннис, и клубы, и, разумеется, тосты с «Мармайтом»; [247] в довоенные годы в подобных местах было полно людей того круга, к которому принадлежала Агата. Но Агата была одержима не колониальным духом, а духом авантюризма. На Восток она отправилась затем, чтобы избавиться от своих соотечественников, а не для того, чтобы с ними общаться. В конце своего путешествия она очутилась в месте, которое называла Землей мэмсаиб: [248] «Я стыдилась собственных потаенных чувств, от которых страдала». [249] Находиться в Багдаде среди таких же людей, какие окружали ее всю жизнь, было не просто бессмысленно, это было движением вспять: ведь здешний мир был тем самым, в каком она жила до 1926 года, — только еда похуже и Арчи нет рядом. А все должно было быть новым, иным. Ей требовалось уйти от этого малозначительного узкого кружка благовоспитанных людей — уехать в Ур, некогда шумерский город, лежащий чуть ниже слияния Тигра и Евфрата, место, откуда пошла цивилизация. Как благопристойная мэмсаиб она запаслась рекомендательным письмом к участникам раскопок.

Как видно из романа «Человек в коричневом костюме», Агата давно интересовалась древностью, во время Имперского тура она посещала антропологические музеи и как-то написала матери, что созерцание черепов доисторических людей «подарило ей один из самых увлекательных дней в жизни». В 1920-е годы археология вошла в моду, так что интерес к ней Агаты получил дополнительный импульс. Леонард Вули начал раскопки в Уре в 1922 году и обрел известность, вполне сравнимую с известностью лорда Карнарвона и Говарда Картера, открывших в Египте гробницу Тутанхамона. Вули был хорошим журналистом и ловким торговцем, хотя нынешняя его работа сама по себе была столь завораживающей, что «продавала себя сама». «Именно с третьей династии Ура начинается историческое время», — писал Вули. Раскопы относились к концу третьего тысячелетия до н. э. — Урское царство пало около 2000 года до н. э. — и имели огромное значение. Именно Шумер (или Южная Месопотамия) подарил миру первое известное «литературное» произведение — «Легенда о Гильгамеше» — и самую раннюю религиозную концепцию: похожие на пирамиды зиккураты, или храмовые башни, одну из которых и раскапывал Вули, для шумеров были не молельными домами, а обиталищами их богов. Знание Ветхого Завета давало Агате некоторое представление о мифической истории Месопотамии. Это была земля библейских патриархов, земля десяти колен Израилевых, коих вымели с нее ассирийцы, земля Вавилонской империи и ее последнего царя Навуходоносора. Но Навуходоносор, который правил в шестом веке до Рождества Христова, казался в этом контексте до смешного «близким» по времени. Вули раскапывал дома, относившиеся к эпохе Навуходоносора, а под ними — те, что были построены во времена Авраама. Агата была околдована. Ее захватило само понятие истории, тот факт, что «тогда» может превращаться в «сейчас», если человек захочет установить связь между ними. И это тоже было миром, бесконечно далеким от Арчи, — во всех смыслах.

Когда в юности Агату возили в Египет, ее внимание куда больше, чем пирамиды, привлекали молодые люди, но теперь мужчины были выведены за пределы ее картины мира, Агата сосредоточилась на жизни интеллектуальной. Как многие самоучки, она всегда любила учиться, однако в 1920-е годы приняла сознательное решение: не опускать руки, не терять интереса. «Я был поражен исключительной широтой ее знаний и опыта», — писал А. Л. Роуз. [250]

В Уре она была почетной гостьей. Сам Вули обычно не жаловал посетителей, считая, что они лишь мешают работать, но его жена Кэтрин была поклонницей «Убийства Роджера Экройда», и это решило дело. Если Кэтрин чего-то хотела, она это получала. Впоследствии Агата поняла, что эта красивая женщина была также странной, властной и опасной, но во время первого визита та была исключительно очаровательной. Агата радовалась тому, что здесь ее знали не как доставившую всем столько хлопот «истеричку 1926 года», а как писательницу, знаменитость, женщину, достойную уважения. И то сказать, «Роджер Экройд» был незаурядным произведением. Кэтрин считала его автора выдающейся личностью. Хотя она явно предпочитала мужское общество, но к Агате прониклась симпатией и пригласила ее снова приехать на раскопки. Это тоже послужило целительным фактором. Ведь Агату чуть не убило именно сознание того, какой видят ее окружающие — Арчи в том числе. В их представлении о ней не было ничего общего с тем, какой видела себя она сама. Здесь же, в Уре, на нее смотрели по-новому. Это был необычный взгляд, тоже весьма искаженный, но Агата была склонна спокойно принять его. Должно быть, душа ее по-прежнему пряталась в какой-то пещере, но по крайней мере жизнь стала интересной в том смысле, в каком она никогда не была интересной с Арчи: он ни за что не поехал бы смотреть ни на Киликийские ворота, ни на черных буйволов, пьющих из арыков, текущих вдоль дороги на Багдад, ни на необычные краски пустыни — «бледно-розовый, абрикосовый и голубой». Никогда не стал бы он есть такую странную пищу — жирное мясо, омлет с жесткокожими помидорами, огромные вилки цветной капусты, — а если бы съел, то непременно заболел бы. Он стоял бы в Уре на краю раскопа, наблюдая за тем, как «из песка появляется в золотом сиянии какой-нибудь древний кинжал», и сокрушался о том, что пропускает гольф в Саннингдейле.

Так говорила себе Агата, намереваясь переделать собственную жизнь, накопить новый опыт. Это было смелое решение, ибо она была существом раненым, подбитым, ожесточившимся и в высшей степени подозрительным. («Если Дермот мог оказаться вероломным, то вероломным может оказаться любой. Мир сам по себе стал ненадежен. Я больше не могу никому и ничему доверять…») Тем не менее, несмотря на всю свою уязвимость, она обладала скрытой силой. Мужчины ее семьи — Фредерик, Монти — были обаятельными, но слабыми. Женщины видели жизнь такой, какова она есть, и умели с ней справляться. Агата изначально такой не была: она была мечтательницей, ребенком, но, наблюдая этих женщин вблизи, при ее артистическом темпераменте, сумела усвоить кое-что из их характеров.

«Со всеми нами что-то случается… Такова жизнь. С этим нужно просто смириться. Некоторые на это способны, некоторые — нет» — так писала Агата в романе «И, треснув, зеркало звенит». И, будучи по природе своей человеком, «который на это не способен», она впоследствии переделала себя, став «человеком, который на это способен». В основе такого сдвига лежало ее творчество. Оно было ее спасением, ее защитой, ее выходом — ее подлинной жизнью.

И оно имело все больший успех. В 1928 году она заключила новый договор с издательством «Коллинз» на последующие шесть книг, что дало ей 750 фунтов, а договор с американским издательством «Додд Мид» принес 2500. «Тайный враг» стал первым ее романом, который экранизировали (в Германии), за ним последовал рассказ «Таинственный мистер Кин». В 1928 году под названием «Алиби» был инсценирован «Роджер Экройд» (вскоре появился и фильм) с Чарлзом Лоутоном в главной роли — первым в череде выдающихся актеров, неудачно выбранных на роль Пуаро. [251] Агате нравилась новизна «Алиби», репетиции которой она посещала со своим песиком Питером, но ее настолько раздражали перекраивания, которые постановщик делал в оригинале, что она захотела сама написать пьесу. И такая пьеса, «Черный кофе», была поставлена в 1930 году. Как писал позднее А. Л. Роуз, это был ироничный рассказ об исчезновении: «Все считали его трюком ради популярности, но он был искренним, превзошедшим лучшие ее сочинения. После этого все ее книги становились бестселлерами и все само начало падать ей в руки». «Большая четверка» — худшее из всего, что она когда-либо опубликовала, но в начале 1926 года книга бойко продавалась, как и прочие произведения 1920-х: «Тайна „Голубого поезда“», «Тайна „Семи циферблатов“» и «Партнеры по преступлению». Последние два — это соответственно триллер и сборник рассказов. Нельзя не заметить, что по-настоящему творческое внимание Агаты в тот период было сосредоточено на «Хлебе великанов», в то время как «Семь циферблатов» представляют собой порождение трезвого ума, свидетельствующее о несколько язвительном его состоянии. Место действия здесь то же, что и в «Тайне замка Чимниз», но, сравнивая ту работу с этой удивительно жизнерадостной книгой, можно смутно догадаться, какой путь прошла Агата между ними. Загородный дом Чимниз был сдан лордом Кейтерэмом богатому бизнесмену, сэру Освальду Куту, и вот что думает по этому поводу дочь лорда Кейтерэма: «Ей приснился страшный сон: Англия, заполоненная бесчисленными двойниками Кута в бесчисленных двойниках замка Чимниз, сплошь снабженных, как можно догадаться, новейшими водопроводными системами… Все те тонкие нюансы жизни, которые лорд Кейтерэм мог оценить и ценил так высоко, для сэра Освальда — тайна за семью печатями».

Но лорду Кейтерэму в полной мере свойствен и прагматизм, присущий его классу, — этот образ остается одним из лучших созданий Агаты. «Кут взял меня на должность директора чего-то там. Находка для меня — ничего не надо делать, кроме как сходить в Сити раз-другой в году… и посидеть за круглым столом… У них там очень славная новая промокательная бумага. Потом Кут или какой-нибудь другой умный малый, жонглируя цифрами, произносит речь, но, к счастью, слушать ее нет необходимости — и все это чаще всего заканчивается отличным, скажу я вам, веселым обедом».

«Семь циферблатов» доказывают, что Агата умела быть очень смешной (некий молодой человек описывает свою новую возлюбленную, девушку-танцовщицу, как «одну из восьми девушек, составляющих из себя живой мост»), хотя в это с трудом можно поверить, когда читаешь мрачных «Партнеров по преступлению». Томми и Таппенс возвращаются еще более жизнерадостными, чем прежде, и изумительно изображают пародии на других авторов детективного жанра: тогда, в 1929-м, это был своего рода прорыв, но, как и в большинстве ранних рассказов Агаты, в этих произведениях не было почти ничего от ее истинной сущности.

А вот «Убийство в доме викария» — квинтэссенция этой сущности. С явлением мисс Марпл [252] (в 1927 году, в цикле из шести рассказов, позднее использованных при написании «Тринадцати загадочных случаев») Агата обрела средство донести до читателя свой взгляд на мир во всей его полноте. Конечно, это был не совсем ее взгляд, хотя так его воспринимали. Да и мир был не совсем ее, хотя она его прекрасно знала. Но это было ее собственное создание. И если в реальной жизни ее страшно раздражала родная английская деревня, в воображении она жила в ней счастливо: с ее иерархическим порядком, среди узнаваемых типажей и моральных установок, которые могли быть одновременно и ограниченными, и основательными. Сент-Мэри-Мид, где живет мисс Марпл и где разворачивается действие «Убийства в доме викария», — прототип. Позже появятся Лимсток из «Каникул в Лимстоке», Чиппинг Клегхорн из романа «Объявлено убийство», Вичвуд-андер-Эш из «Убить легко» и Мач Дипинг из «Виллы „Белый конь“»: все они так же реальны и выпуклы для автора, как мир Хайбери для Джейн Остин. «Реальны для автора» может подразумевать, что для всех остальных Англия Агаты что угодно, только не реальность. И это критическое замечание нередко высказывалось, но оно совершенно бессмысленно. Искусство не отражает реальность, оно создает ее: в этом смысле мир Сент-Мэри-Мид реален. Должен быть реален, иначе люди не поверили бы в него так, как верят. Говорят, касаемо Англии Агаты хитрость состоит в том, что ей недостает «ощущения места» — любой читатель, где бы он ни жил, может, мол, мысленно поместить ее книги в любую знакомую ему среду. Это не совсем так (ни один человек, прочитавший в «Третьей девушке» сцену быстрого прохода по Мейн-стрит Лонг-Бейсинга, не сможет пожаловаться на недостаток точных деталей), да и не совсем в этом дело. Агата не была автором-«описателем», но умела набросать атмосферу места действия средствами, порой столь точными, что их даже не замечаешь (как, например, в романе «И никого не стало», где она использует блестящий прием — множественное убийство происходит в ярко освещенном современном доме, где вообще нет никакой специфической атмосферы).

«Она обладает, — сказала Филлис Дороти Джеймс, — способностью вызывать в воображении целый мир, в сущности, не описывая его». [253] Особенно живыми кажутся ее деревни, которые — что обычно недооценивают — развиваются во времени. «Объявлено убийство», написанное в 1949 году, наполнено послевоенной неуверенностью («Пятнадцать лет назад обо всех было точно известно, кто что собой представляет: Бэнтри из большого дома, Хартнеллы, Прайс-Ридли и Уэтерби…»), в то время как «И, треснув, зеркало звенит» открывается необычно подробным воспоминанием-описанием жилой постройки 1960-х («Она напоминала аккуратную модель, сложенную из детских кубиков, и казалась мисс Марпл почти ненастоящей»). Но деревенский дух сохраняется всегда: «Новый мир — такой же точно, как старый. Дома стали другими, улицы называли теперь тупиками, одевались по-иному, голоса звучали иначе, но люди были такими же, какими они остаются всегда».

В этом состоит утешительная мудрость мисс Марпл: не обращать внимания на то, что пугает и кажется незнакомым, и отыскивать лишь здоровое, общепринятое между людьми, истинное. Мисс Марпл отдает себе отчет в том, что «существует много… ну, скажем, странного вокруг». Но в целом она бы согласилась с наблюдением, высказанным Агатой в 1955 году: «Знаете, люди всегда охотно прибегают к версии безумия как объяснению, когда не понимают мотивов поведения преступника». Что интересовало мисс Марпл и ее создательницу, так это как поведение соотносится с нормой, даже когда речь идет об убийстве. «Кройдонское дело» заинтриговало Агату потому, что она увидела в нем сложную семейную проблему, узнаваемый образец, доведенный до крайности. Хотя в статье, написанной в 1929 году, она и делает предположение, что убийства были совершены из «странной тяги убивать», на самом деле подобное решение ее бы ничуть не заинтересовало. Для нее мотив — это все!