Агата Кристи. Английская тайна
Шрифт:
Трудность состояла в том, что прежде ей никогда не приходилось писать, если она того не желала. Сочинительство всегда было удовольствием. Это была трудная работа, но ее она выбирала сама. Теперь она должна была писать.
Она не так уж нуждалась в деньгах, как это может показаться, судя по ее «Автобиографии»: мать оставила ей порядка тринадцати тысяч фунтов, и хотя она вложила весь свой капитал в «Стайлс», дом был уже выставлен на продажу. Квартира в Челси, дом в Девоне, содержание дочери в частной школе-интернате, личный секретарь — все это мало похоже на бедность. Но когда Агата пишет о своих финансовых страхах — «Я ниоткуда не могла ожидать никаких поступлений», — то на самом деле скорее описывает свое эмоциональное состояние. Ее панически пугало будущее. Как большинство женщин, всю жизнь находившихся под защитой — сначала семьи, потом мужа — и внезапно оказавшихся в полном одиночестве, она испугалась. Кто будет оберегать ее теперь? Даже если работа над «Голубым поездом» казалась ей самым чудовищным занятием в мире — а именно так оно и было, — она должна была ее выполнить. Вот так.
В «Автобиографии» она описывает случившуюся перемену очень просто: была любительницей — стала профессионалом, но на самом деле все было намного неопределеннее и глубже. Возникла фундаментальная разница в ее отношении к работе до и после. И даже по «Голубому поезду», который ей, по ее собственному признанию, не нравился, [245] это можно понять: она писала его не только для денег, но и потому, что это было нужно ей самой.
Отчасти эта книга — действительно «заурядная Кристи». Но в ней она создала образ Кэтрин Грэй, и эта спокойная, наблюдательная, привлекательная женщина стала бальзамом на ее потрясенную душу. Кэтрин — одна-одинешенька в мире, хотя не бедна, и, по словам автора, пребывает в «осеннем периоде» своей жизни: ситуация, ужасавшая ее создательницу. Но Кэтрин справляется с ней спокойно, иронично и уверенно, о чем, должно быть, мечтала сама Агата. Ее утешало то, что эта мечта воплощается хотя бы в жизни ее персонажа.
245
«Я всегда ненавидела «Тайну „Голубого поезда“»», — написала она в «Автобиографии».
«— Не думайте, что вы выйдете замуж, моя дорогая, потому что вы не выйдете, — говорит ей старшая подруга перед отъездом Кэтрин на Ривьеру. — Вы не из тех женщин, которые привлекают мужчин. И к тому же немолоды. Сколько вам сейчас?
— Тридцать три, — ответила Кэтрин.
— Что ж, — с сомнением заметила мисс Винтер, — это еще не так плохо. Хотя первую свежесть вы уже утратили.
— Боюсь, что так, — ответила Кэтрин, весьма заинтригованная».
В «Голубом поезде» Кэтрин ужинает с попутчицей, Рут Кеттеринг, чей неудачный брак находится на пороге крушения. («Ты, наверное, все еще испытываешь влечение к этому парню. Покончи с этим раз и навсегда, — говорит ей отец, видящий единственно возможное решение только в разводе. — Я мог бы свистнуть, и Дерек прибежал бы к тебе обратно, но рано или поздно все кончится тем же».) В Ницце Рут собирается найти себе любовника и спрашивает у Кэтрин, стоит ли. «Мне кажется, что вы собираетесь сделать большую глупость, — безапелляционно отвечает та. — И думаю, сами это прекрасно понимаете».
На протяжении большей части этой книги Агата как бы разговаривает сама с собой — успокаивая себя по поводу развода и позволяя героине утешать ее своей прямотой. Кэтрин, конечно, может еще испытывать влечение к Арчи, но инстинктивное чувство самозащиты приходит ей на помощь, позволяя понять, сколь бессмысленно желать невозможного. Нужно смотреть правде в глаза.
Эркюля Пуаро тоже восхищает Кэтрин Грэй, и, заставляя их подружиться, Агата придает новое качество своему детективу-бельгийцу, до того обладавшему лишь харизматическим сочетанием усов и напыщенных манер. В «Голубом поезде» Пуаро становится не просто сообразительным, но мудрым, и взгляд его начинает проницать не только факты, но и чувства. Он испытывает своего рода нежность по отношению к Кэтрин, [246] и это тоже было странно утешительно для его измученной и погруженной в печаль создательницы. «„Ну, мадемуазель, как идут дела?“ Она посмотрела в его блестящие глаза и удостоверилась в своем первом впечатлении: было в месье Эркюле Пуаро нечто очень привлекательное».
246
В экранизации 2005 г., сделанной по книге каналом Ай-ти-ви, этот мотив был выпячен с излишним нажимом, в результате чего Пуаро предстает в фильме всего лишь человеком, пораженным недугом непрошеной любви, а тонкие нюансы его отношений с Кэтрин пропадают.
Есть в романе эпизод, в котором Пуаро разговаривает с дочерью одной своей знакомой. Они стоят на мосту, и девушка замечает, что это любимое место самоубийц. «Так говорят. Мужчины глупы, не правда ли, мадемуазель? Есть, пить, дышать свежим воздухом — все это такие приятные занятия, мадемуазель. Глупо, когда человек расстается со всем этим лишь потому, что у него нет денег или болит душа. Любовь чревата столькими несчастьями, не так ли?»
О таком именно отношении мечтала Агата и опять же находила большое утешение в том, чтобы его описывать.
Но возможно, наибольшим утешением служил сам «Голубой поезд». Пусть он оказался местом убийства, однако в душе Агаты он расцветал как символ порядка и избавления. Она всегда любила путешествовать. Как бы сильно ни любила она Арчи, в душе всегда знала, что они очень разные люди: если он находил удовлетворение в том, чтобы изо дня в день курсировать между Саннингдейлом, вокзалом Ватерлоо и Сити, то она грезила неведомыми странами («…они будут бесконечно кружить по местам наподобие Дэлтон-Хиза… И она никогда не увидит такие дальние страны, как Индия, Китай, Япония… дикую природу Белуджистана… Персию, где названия городов звучат как музыка — Исфаган, Тегеран, Шираз…»). Она мечтала о свободе и о любви, но начинала понимать, что эти два понятия редко совпадают.
Теперь она одно заменила другим, и у нее появилось кое-что еще: сочинительство. Она будет писать свои книги — в том числе особую, тайную, «Хлеб великанов», целиком посвященную тому, что завораживало и казалось непостижимым, — и путешествовать. Карло и Мэдж будут навещать Розалинду в школе, а она, Агата, поедет в Вест-Индию. И она забронировала билеты, взволнованная перспективой провести зиму 1928-го под солнцем. Но тут вмешалась судьба. За день или два до отъезда она была приглашена на званый ужин в Лондоне и сидела за столом рядом с человеком, только что вернувшимся из Багдада. «О, — сказала она ему, — я всегда мечтала там побывать». Ее сосед нисколько не удивился и оказался весьма щедрым источником информации. «Вы можете отправиться туда на поезде, — сказал он, — на Восточном экспрессе». О, как заманчиво это звучало! «Сможете увидеть археологические раскопки в Уре — о них тогда постоянно писали в „Иллюстрейтед Ландон ньюс“: руководивший раскопками Леонард Вули сенсационно претендовал на то, что нашел место библейского ковчега, спасшегося при Потопе. „О, да!“ — сказал сосед по столу, вам непременно нужно когда-нибудь побывать в Ираке».
На следующий день Агата отправилась в агентство Кука и поменяла билеты. Она поедет на Восточном экспрессе в Стамбул, оттуда — в сирийский Дамаск и наконец в Багдад. Карло выразила сомнение: женщина, без сопровождения, на Восток? Но впервые за последние более чем два года Агата чувствовала себя возродившейся к жизни. Она будет путешествовать, одна, в новые миры. Она не боится. Путь был намечен.
«Одна из моих доморощенных теорий (совершенно неосуществимых, разумеется, но в этом-то и прелесть теорий) состоит в том, что каждый человек должен месяц в году проводить в пустыне… Чтобы у него были пища, вода и никаких — абсолютно никаких дел. Тогда вы получите наконец отличную возможность поближе познакомиться с самим собой».
Это высказывание Лоры Уистабл из романа «Дочь есть дочь». Нет ничего важнее для человека, говорит она, чем узнать себя («человек должен знать себя и верить в Бога»). Однако осуществить это намерение было чрезвычайно трудно, как понимала теперь сама Агата. И что вообще это значит? В начале 1927 года по совету сестры она пошла к психиатру, практиковавшему на Харли-стрит. Верила ли она, что он ей как-то поможет? Как и другие, она поддерживала легенду о том, что потеряла память и хочет восстановить ее: иными словами, она лгала о себе, чтобы найти правду о себе. Согласно интервью, которое она дала в 1928 году «Дейли мейл», ей было сказано, что… «для моего психического здоровья необходимо устранить все пробелы в памяти. Вот почему сейчас я одновременно помню себя и как миссис Кристи, и как миссис Нил». Это, конечно, была чушь. Агата вполне могла водить докторов за нос — она была достаточно умна, чтобы, как Джейн Финн из «Тайного врага», изображать путаницу в мыслях, однако для нее самой вспоминать и рассказывать было по-настоящему болезненно.
«Вернон слушал, пытаясь понять, что говорит ему врач. Он смотрел на него через стол. Высокий худой человек, с глазами, казалось, видевшими тебя насквозь и читающими то, чего ты и сам о себе не знал.
И он умел заставить тебя увидеть то, чего ты видеть не хотел. Вытащить это из самых глубоких глубин на поверхность. Он говорил:
— Теперь, когда вы вспомнили, расскажите мне еще раз точно, при каких обстоятельствах вы увидели объявление о предстоящем замужестве вашей жены.
— Неужели так нужно без конца возвращаться к этому?! — выкрикнул Вернон. — Это было так ужасно! Я не хочу больше об этом думать».
Агата интересовалась психиатрией — она интересовалась почти всем на свете, — но в деле самопознания предпочитала полагаться на себя самое. При всем своем интересе к новым идеям двадцатого века, глубоко внутри она оставалась продуктом своего эдвардианского воспитания и к 1928 году знала, что должна сама выбрать и проделать свой путь.
Отправляясь на Восток, она была в пустыне не одна — этот жребий выпадет ее героине Джоан Скьюдамор из «Разлученных весной», — но впервые в жизни оказалась в положении, когда могла рассчитывать только на себя. В детстве уединение было ее тайным наслаждением, удовольствием, которое усиливалось ощущением полной защищенности. Став взрослой женщиной, она принесла уединение в жертву требованиям семейной жизни. Теперь же вообще не могла разобраться в собственных чувствах. Одиночество было необходимо для работы воображения, но одиночество двух последних лет оказалось чрезмерным. «Вот теперь-то и станет ясно, что я за человек, — писала она в „Автобиографии“ о своем путешествии в Багдад, — не слишком ли зависима от других, как я всегда опасалась. Я могла дать волю своей страсти к путешествиям по новым местам — какие приглянутся. Я могла в любой момент изменить любое свое решение так же, как в один день променяла Вест-Индию на Багдад. Мне ни с кем, кроме себя, не нужно считаться. Посмотрим, как мне это понравится».