Чтение онлайн

Но с Максом Мэллоуэном, который был на четырнадцать лет моложе ее, она ощущала разницу в возрасте едва ли не так же, как с Розалиндой, — Агата оказалась беззащитной как дитя. «Уверен, вы захотите выйти за меня, если хорошенько подумаете», — сказал он, покидая ее спальню после того, как они «проспорили, думаю, часа два», как пишет Агата в «Автобиографии». Он задал темп, подготовил почву и был абсолютно уверен в результате. «Разумеется, я благоразумен, — писал он ей вскоре после того, — благоразумие — моя главная защита. И именно поэтому я, как вы выразились, вывел вас из стойла». [271]

Агата со своей стороны стала писать Максу письма, напоминающие послания взволнованной юной девушки. Похоже, она вдруг ухватилась за идею прожить с ним остаток жизни — идею, которая, если верить ее «Автобиографии», была для нее совершенной неожиданностью.

«Дорогой Вы мой… Неужели я действительно значу для Вас так много, как Вы говорите? Я только что получила Ваше письмо… О, мой дорогой! Я была бы счастлива, если бы это было так. Я чувствую то же самое — что быть с Вами для меня своего рода свобода». [272]

Это пример того, как умно Макс умел дать Агате то, что ей было нужно от предполагаемых отношений: нечто совершенно отличное от того, что она имела в первом браке (к счастью для Макса, который не мог соперничать с Арчи по части романтической игры). Она хотела чувствовать себя освободившейся и уверенной. «Когда мы вместе, как друзья, мир кажется мне прекрасным… полная свобода… никакой напряженности или ощущения плена, связанности… Никогда бы раньше не поверила, что такое возможно». [273]

То, что она пишет подобные вещи, глубоко трогательно, особенно в свете пережитого ею ужасного предательства. Однако Макс сознавал, что в этом был оттенок благодарности: почти невозможно, чтобы он смог в столь неправдоподобно короткий срок пробудить в ней такое сильное чувство. Любовные письма, приведшие к браку, на самом деле с обеих сторон были своего рода спектаклем. «Совершенно очевидно, что Вам было предопределено стать моим подсолнухом» — в таком духе писал Агате Макс. Не то чтобы неискренно, но тон не совсем подобающий любовным посланиям (вроде тех, что писал ей Арчи), которые рождаются из возвышенного мужского чувства.

Конечно, Агата и Макс не были обычными любовниками. Ничего нормального в этом романе вообще не было. Самое забавное, что доминирующим партнером в нем должна была бы стать Агата — у нее были и деньги, и опыт, а у Макса ни гроша, и он почти наверняка был девственником, — и тем не менее именно он оказался главным в их союзе. Он принял на себя «отцовскую» роль. Имея исключительно преданную мать, он не нуждался в жене-матери, а вот Агате муж-опекун был необходим, и Макс это знал. Он стал для нее эмоциональной заменой не столько Арчи, сколько Клары — того человека, которого Агате недоставало больше всего на свете. С Кларой она была безоговорочно самой собой, с ней не надо было сдерживать свою натуру, с ней она могла дать волю воображению, зная, что находится под защитой мамы, которая здесь, в Эшфилде, в центре реального мира. Макс предоставлял ей возможность отчасти снова пережить это ощущение: ощущение безопасности жизни. Он позволил ей опять вести себя по-детски, и ему это очень подходило, потому что он был прирожденным учителем. Ему доставляло удовольствие наставлять Агату: она должна учить греческий язык, читать Гиббона и брать уроки рисования, чтобы помогать при раскопках. О Розалинде, когда они сблизились, он писал ей: «Она взрослее тебя, мой ангел». Прекрасно зная, что Агата больше всего хочет от него услышать, он говорил: «Агата, я люблю тебя не просто как восторженный слепец, я вижу тебя такой, какая ты есть».

«Я верю, что ты любишь меня такой, какая я есть, — писала она ему в ответ и трезво добавляла: — Любовь как таковая — довольно идиотское состояние, санкционированное Природой, но способное приносить большие несчастья отдельным индивидуумам. Но ты, Макс, ты мне — друг…» [274]

Странно, но разница в возрасте (хотя она в свидетельстве о браке была сокращена до шести лет: Агате, согласно этому свидетельству, было 37, а Максу — 31) облегчала Агате их отношения. Вслух она жаловалась на «твой чертов глупый возраст!!», но на самом деле молодость делала Макса в ее глазах менее опасным. Ничто в нем не напоминало ей Арчи, который никогда бы не написал: «Если ты относишься к нашему браку серьезно, мой ангел, то помни, что совместная жизнь может стать славной шуткой, если мы захотим ее таковой сделать». Она, однако, очень надеялась, что это будет шутка не над ней. Один раз ее уже сделали посмешищем в глазах общества. Ее сестра пламенно протестовала против их брака и не скрывала этого от Агаты (Макс в глубине души так никогда и не простил за это Уоттсов [275] ). За две недели до свадьбы Мэдж прислала сестре в подарок носовые платки: «Я вовсе не имею в виду, что они пригодятся вытирать слезы; хочу, чтобы ты ясно это понимала». Она выражала надежду, что Макс будет заботиться о ее сестре, в противном случае «какая-нибудь из его древних мумий восстанет из гробницы, чтобы навести порядок, ибо, как мне говорили, в этих делах мумии прекрасно разбираются». Джек Уоттс, которому очень нравилась Агата, никогда, еще с Оксфорда, не любил Макса, оба они — и Мэдж, и Джек — подозревали, что истинным мотивом Макса является состояние Агаты. Такая мысль, должно быть, приходила в голову и самой Агате, особенно когда она читала его письма, касающиеся их медового месяца, который планировал он, а оплатить предстояло ей. Они должны были отправиться в Венецию («У меня есть белый блейзер на случай жаркой погоды»), потом в Югославию, а оттуда — в Грецию («Хорошо бы, я успел научиться там играть на пастушьей свирели»). Писал Макс и о пошлине за регистрацию брака: «…конечно, за все это должен был бы платить я».

Церемония бракосочетания была назначена на сентябрь в соборе Святого Колумба в Эдинбурге. Религиозная проблема была решена; Макс отнесся к этому очень легко, Агата — гораздо менее. «Ты по-прежнему уверен в себе? Я имею в виду в том, что касается религии. Тебя не мучают угрызения совести или чувство вины?» — не уставала пытать его она все лето 1930-го. «Случаются моменты, когда меня охватывает слепая паника… я чувствую: не надо… не надо… не надо мне ни за кого выходить замуж. Никогда больше!.. Но ведь это Макс. Макс, который всегда будет рядом… к которому я смогу прислониться, когда станет худо». [276]

Эти сомнения оставались, даже несмотря на то что шла подготовка к свадьбе. В конце августа Агата отправилась в Скай на отдых с Розалиндой, Карло и Мэри Фишер (которая должна была быть свидетельницей), а оттуда — в Эдинбург. Из Ская она писала о «безумии обмена великого, но чреватого бедой счастья на заурядное, но надежное. Знаешь, Макс, милый, я ненавижу, когда я несчастлива… О, мой дорогой, никогда, никогда не сомневайся, мы всегда будем друзьями, даже если не поженимся». [277]

Это тоже немного отдает представлением, хотя в основе лежат подлинные чувства, но вызвано желанием получить такой ответ, на какие Макс был великим мастером: «Тебе нужно побыть храброй еще две недели, чтобы стать самым счастливым ангелом на свете». На самом деле Макс никогда серьезно не сомневался, что Агата решится на замужество. Один раз, когда она, казалось, захотела расторгнуть их планы, он пустил в ход беспроигрышный мужской козырь — оборвал общение. «Ты свин, Макс. Три дня как уехал — и ни единого слова… Знаешь, ты, наверное, не любишь меня. О, Макс!» [278] И это решило дело.

Самой большой тревогой Макса накануне сентября была, вероятно, реакция супругов Вули. Ему все еще было необходимо их покровительство, хотя бы на один сезон, и он добивался одобрения Кэтрин, несмотря на то что она чувствовала себя униженной из-за его отношений с Агатой. Мы не можем знать, каково было отношение Макса к Кэтрин в урские годы, но образ Луизы Лейднер из «Убийства в Месопотамии» — это образ весьма соблазнительной женщины, которая вполне могла произвести впечатление на неопытного молодого человека вроде него. Слабые подозрения возникли у Агаты после их первого путешествия вдвоем по иракским достопримечательностям: вернувшись в Багдад, Агата мечтала о горячей ванне; Макс ей ее приготовил, но потом уступил Кэтрин. Уже в 1943 году, 14 февраля, Агата писала ему: «Ты не забыл послать валентинку К. Вули?!!» Она шутила, но было ли это так уж смешно?

В мае 1930 года он настоял, чтобы они с Агатой вместе написали Кэтрин письмо с неприятным для нее известием об их помолвке. Ответ был любезным: «Приятно узнать, что два человека, которых я люблю, собираются составить счастье друг друга», — хотя месть могла воспоследовать позже. Кэтрин говорила, что следовало повременить со свадьбой, поскольку самому Максу не пойдет на пользу то, что он так быстро получит все, чего желает. Это было проницательное, хотя и оскорбительное предположение, но не в стиле Агаты было держать мужчин на поводке. Агата написала Максу: «Бесполезно — я никогда не смогу научиться олимпийскому, как у К., отношению к мужчинам. Я всегда буду считать их либо свинами, либо милейшими людьми». [279]