Чтение онлайн

Критика, прозвучавшая в передаче «Я обвиняю», не совсем безосновательна. Идеи, которые свободно витают в книгах Мэри Вестмакотт, в детективных сочинениях обстрижены до диктуемых жанром потребностей. Если в «Розе и тисе» тема сословий исследуется открытым пытливым умом, то в детективных романах автор являет нам то, что теперь не задумываясь назвали бы снобизмом. В «Трупе в библиотеке», например, богатый старик начинает покровительствовать молодой гостиничной танцовщице за несколько недель до ее убийства, к превеликому ужасу членов его семьи, для которых эта девушка — «обычная охотница за богатством». Когда ее находят мертвой, на ней старое платье, из чего мисс Марпл делает вывод, что она не готовилась к свиданию, иначе оделась бы во что-нибудь новое. «Хорошо воспитанная девушка, — говорит она, — всегда очень тщательно следит за тем, чтобы быть одетой сообразно случаю. Я имею в виду, что, каким бы жарким ни был день, хорошо воспитанная девушка не появится в важный момент в шелковом цветастом платье. [Но] Руби, конечно, не была — как бы это выразиться — Руби не была леди. Она принадлежала к тому сословию, где принято надевать свою лучшую одежду, какой бы неуместной она ни была в данной ситуации».

В жизни Агата, быть может, действительно была немного склонна к снобизму — это подтвердили бы даже любившие ее люди, но ее снобизм не был оскорбительным и она вполне могла проникнуться чувствами тех, кто, как рабочий Майкл из «Ночной тьмы», видит жизнь с другой стороны. Однако она выросла с определенными понятиями о социальной иерархии и предпочитала их придерживаться («Как трудно жить без слуг!» — писала она в 1950-х). Как бы ни любила она Шарлотту Фишер и Эдмунда Корка, в известном смысле она относилась к ним как к обслуге.

Более серьезны зачастую выдвигаемые против нее обвинения в ксенофобии, даже расизме. Это последнее основывается главным образом на первоначальном названии романа «И никого не стало», что абсурдно, поскольку в 1938 году «Десять негритят» были всего лишь детской считалкой. Но к 1960-му такое название звучало уже оскорбительно (так же, хотя и несколько меньше, как и предлагавшееся взамен «Десять маленьких индейцев»), и когда в 1966 году пьеса по этой книге ставилась в Бирмингеме, перед театром стояли люди с плакатами, осуждавшими «презрительное отношение к людям с цветной кожей». А вот то, что в книгах Агаты встречаются чрезвычайно неудачные высказывания о чернокожих людях, действительно достойно сожаления. «Я не какой-нибудь чертов ниггер», — говорит пьяный молодой человек в «Смерти лорда Эджвера», а в «Смерти в облаках» молодая супружеская чета приходит к согласию в том, что они «ненавидят громкие голоса, шумные рестораны и негров». В «Хикори-дикори» есть персонаж, «мистер Акибомбо», чья примитивная речь наверняка оскорбила бы современных сенситивистов, хотя у самой Агаты подобных намерений не было («Здесь среди студентов нет чувств подобного рода [расистских], и Салли, разумеется, не такая. Они с мистером Акибомбо часто обедают вместе, а человека чернее его едва ли сыщешь»).

Когда Агата была ребенком, ее отец, Фредерик Миллер, написал рассказ «Дженкинс дает обед». Описывая нью-йоркскую клубную жизнь, он рассказывает об игре, которой забавлялись молодые люди голубых кровей в «Юнион клаб», ставя на число чернокожих, которые пройдут мимо окон за определенный отрезок времени. Игра называлась «Ниггер туда — ниггер сюда».

Иными словами, Агата родилась и выросла в мире, где было принято так думать и так говорить. «Как это, в сущности, глупо!» — ответила она Эдмунду Корку, когда он перед восстановлением спектакля в 1962 году написал ей: «Помните, что у нас были проблемы с названием». Но написанное Агатой в преклонном возрасте стихотворение «Размышления на расовую тему» доказывает, что случайные проявления предрассудков на самом деле не носили ни существенного, ни устойчивого характера; в этом стихотворении она ведет спор с белым человеком по поводу его «депигментированной гордости».

Впрочем, больше всего неприятностей принесли ей высказывания о евреях. После войны и в издательство «Коллинз», и в выпускавшее ее книги американское издательство «Додд Мид» приходили возмущенные письма, а в 1947 году «Додд Мид» получило официальный протест от Лиги борьбы против диффамации. Эдмунд Корк не посвящал Агату в то, каких масштабов достигла проблема, хотя в 1953 году писал своему американскому коллеге Харолду Оуберу: «Да, уполномочьте „Додд“ во всех последующих книгах всегда опускать слово „еврей“, если оно относится к отрицательному персонажу». В защиту Агаты приводился тот факт, что в вестмакоттовском романе «Хлеб великанов» имеется обаятельный персонаж-еврей Себастиан Левин, обладающий «той удивительной зрелостью взгляда, которая является типично семитским наследием». Двумя годами позже, однако, в «Смерти лорда Эджвера», один из персонажей упомянет «сидящую в своей ложе в „Ковент-Гардене“ (прошу у нее прощения, чернявую) красавицу Рейчел», чей «длинный еврейский нос трепетал от волнения».

В жизни Агата не была убежденной антисемиткой; в отличие от других людей ее сословия она не стала бы наслаждаться посольским гостеприимством фон Риббентропа. В 1933 году она волею судеб повстречалась в Багдаде с нацистом. Директор тамошнего департамента древностей, исключительно воспитанный и образованный человек, играл на фортепьяно, когда кто-то невзначай произнес слово «евреи». Он среагировал мгновенно: «Их следует истребить. Только так можно решить проблему». Агата была шокирована, хотя, как ни удивительно, это не положило конец проявлениям расхожего антисемитизма в ее книгах: в «Лощине» есть шепелявящая «уайтчепелская еврейка с крашеными волосами и голосом как у коростеля». Быть может, это, как ничто другое, доказывает, насколько ничего не значащими являются на самом деле подобные характеристики.

Разумеется, Агата была не единственной, у кого в книгах встречались такие высказывания («Мистер Антуан… на удивление оказался и не евреем, и не латиносом, и не полукровкой из Центральной Европы», — читаем у Дороти Л. Сэйерс в романе «Чей труп?»), но она проигрывает с точки зрения принятого в ее времена допустимого уровня предрассудков, который, как мы считаем, был ниже теперешнего, хотя на самом деле просто предрассудки были другими. С нынешней точки зрения человек есть сумма его убеждений; Агата могла допускать сомнительные замечания о евреях, чернокожих или слугах, но ей бы никогда в голову не пришло, что по ним могут судить о ее собственном мировоззрении — не более, чем по свободному и «либеральному» изображению ею лесбийской пары в романе «Объявлено убийство». Для нее жизнь была не так проста. Она не выносила того, что теперь назвали бы широко толкуемым термином «политкорректность» — системой взглядов, которая создает глупым людям иллюзию глубокомыслия («Не кажется ли вам, что вы придаете слишком большое значение ярлыкам?» — говорит Хилари Крейвен в романе «Место назначения неизвестно», когда другой персонаж начинает разглагольствовать о коммунизме и фашизме). Агата знала, что человеческая натура всегда в конце концов возьмет верх над идеологией и ложными решениями. Будучи уже в преклонных годах, она сделала попытку голосовать против вхождения Великобритании в Европейское сообщество, полагая, что это никому не нужное и обреченное на провал предприятие; такое мнение многие разделяют и теперь (хотя Макс в свое время убеждал ее изменить его). В «Размышлениях на расовую тему» она писала: «Есть люди, и таких немало, которые думают, что дети с кофейной кожей отвечают всем требованиям». Но ей невыносимо было представлять себе будущее, в котором божественное человеческое сообщество будет приведено в некий иной порядок во имя «прогресса». «О, мир кофейного цвета, ты будешь так скучен!»

Будучи «продуктом» своего происхождения и воспитания, Агата была также и порождением своего времени: она была глубоко вовлечена в события середины двадцатого века. «Агата Кристи» могла закоснеть в своем времени, но сама Агата — нет. Она писала о мире, в котором жила: о подвижности классовых границе «Ночной тьме»; о политическом фанатизме в романах «Раз, два, три, туфлю застегни», «Место назначения неизвестно» и «Часы»; о последствиях войны в «Береге удачи», «В 4.50 из Паддингтона» и «Объявлено убийство»; о социальной инженерии в «Игре зеркал»; о виртуальной реальности в «Отеле „Бертрам“»; о «кафешной» культуре в «Вилле „Белый конь“»; о наркотической субкультуре в «Третьей девушке». Писала она об изменении отношения к смертной казни, о биологической наследственности, природе правосудия, вине и ответственности преступника. Она не привлекала особого внимания к тому, что затрагивает подобные темы, — это было не в ее стиле. И ее мнения большей частью не совпадали с общепринятыми в те времена. Она прочно вросла корнями в поздневикторианскую эпоху и верила скорее в Бога и человеческий дух, нежели в «идеи».

Например, в «Свидании со смертью» она до некоторой степени углубляется в модное понятие «подсознание». Пылкая молодая докторица считает его чрезвычайно современным, актуальной проблемой, требующей изучения и решения, но ее старшего коллегу не проведешь.

Он развивает тему, касаясь опасных политических идей, которые возникли в предвоенные годы:

Тогда, в 1938 году, это звучало весьма провидчески. Но поскольку мнение исходило от «Агаты Кристи», никто его так не воспринял. Оно утонуло в общем представлении о ней. Между тем это было одним из моментов, когда сама Агата ненадолго выглядывала из-за своей маски. И таких примеров — большинство из них опять-таки прошли незамеченными — много. Взять хотя бы этот, из романа «Раз, два, три, туфлю застегни»: