Агата Кристи. Английская тайна
Шрифт:
Эти персонажи, быть может, не столь глубоки, но они живые, как яркий мазок краски на холсте. Таков и стиль ее письма — столь часто и необъяснимо критикуемый — с его абсолютно уместной ясностью изложения, естественным чувством ритма, остроумными и смачными идиомами. Примеры можно найти почти в каждой ее книге.
«— Бывают дамы, — сказал он, — на которых никак нельзя повлиять. Их нельзя ни запугать, ни уговорить, ни облапошить.
Да уж, подумал Пуаро, миссис Фоллиат не запугаешь, не уговоришь и не облапошишь».
«Леди Уэстхолм вплыла в комнату с уверенностью трансатлантического лайнера, входящего в порт. Мисс Амабел Пирс, судно неопределенного класса, следовала в кильватере лайнера…»
«Ревность жен вошла в поговорку. Но вот что я вам скажу: мой опыт подсказывает, что ревность, какой бы безосновательной и экстравагантной она ни казалась, почти всегда основывается на реальности… Сколь бы скудными ни были конкретные улики, по сути жены всегда правы».
«И совершенно внезапно, из глубины лет, на него нахлынуло другое воспоминание, о том, как его тетушка Милдред говорила: „Знаешь ли, мой дорогой, она выглядит какой-то полоумной!“ — и на миг ее собственное нормальное, спокойное лицо приобретало бессмысленно-слабоумное выражение…»
«Момент был неподходящим, чтобы пытаться изображать из себя англичанина. Нет, нужно оставаться иностранцем — откровенным иностранцем — и снискать за это великодушное прощение. „Конечно, эти иностранцы не слишком хорошо понимают, что к чему. Могут поздороваться за руку во время завтрака. Тем не менее среди них встречаются вполне приличные люди…“»
«Ну, он не мог быть настоящим садовником, не правда ли? — сказала мисс Марпл. — Садовники не работают на Троицу. Это всем известно».
«Мы были молоды и полны мужской силы, мы оглядывали встречных девушек с ног до головы, оценивали их округлости, их ноги и то, как они на нас смотрят, и думали про себя: „Согласится или нет? Не потрачу ли я время попусту?“»
«…он был парнем Эльвиры, я не мог заставить себя что-нибудь сказать. Ладно, Джейн Марпл, вы женщина справедливая, а справедливость должна торжествовать».
«„Плыви к скале, Сирил, я разрешаю“.
Нет ничего проще убийства! Но потом… потом воспоминания о нем никогда не покидают тебя…»
«…она любила Саймона Дойла, любила за гранью здравого смысла, нравственности и жалости». [425]
425
Цитаты взяты из следующих произведений: «Причуда мертвеца», «Свидание со смертью», «Подвиги Геракла», «Убить легко», «Пять поросят», «Тринадцать загадочных случаев», «Ночная тьма», «Карман, полный ржи», «И никого не стало» и «Смерть на Ниле» соответственно.
Какой блестящий дар придумывать неожиданные повороты был у Агаты, и как умело она этот дар скрывала! Она так идеально подгоняла его под жанр детективной литературы, что оставалась видна лишь конструкция, себя же она полностью ей подчиняла и становилась невидимой. Однако, если изменить освещение, сколько же всего обнаружится внутри, под полупрозрачной оболочкой конструкции!
Всегда были люди, умевшие разглядеть и оценить то, что скрыто: знаменитые поклонники, не только П. Г. Вудхаус, Клемент Эттли и Стивен Гленвилл, но и Т. С. Элиот, чьи «Четыре квартета» подарили название роману «Роза и тис» и который назвал Агатой персонажа своей пьесы «Воссоединение семьи» — ту, что разгадывает тайны. [426] Еще был Джон Спэрроу, ректор Колледжа всех душ праведно в Оксфорде усопших, с которым Агата была знакома через Макса — они вместе работали в колледже с 1962 года. После выхода «Ночной тьмы» Спэрроу писал Агате, что прочел книгу дважды: «Особое удовольствие я получил, подсчитывая подтексты, которых не заметил при первом чтении». На него большое впечатление произвел Майкл, рассказчик: «Его „внеклассовость“ (а вернее, его „междуклассовость“, если можно так выразиться), так же как и его шизофрения (а точнее, двойственность личности, особенно проявляющаяся в амбивалентности его чувств к Элли), — абсолютно убедительны». Позднее он похвалил «Щелкни пальцем только раз»: «Чистое удовольствие — от начала до конца». В диалогах «ни слова, ни интонации, которые были бы не на месте», а «печальный мир Домов, Где Живут Старики, еще никто никогда не описывал столь правдиво и ярко… И деревенская жизнь!.. Отлично!» [427]
426
Это было подмечено Джанет Морган в ее биографии Агаты.
427
Джон Спэрроу — Агате Кристи, 21 сентября 1970 г.
В 1955 году Агатин старый друг и добрый наставник Иден Филпотс написал ей по поводу ее «великолепной работы» в целом: «[Я] с восхищением слежу за тем, как развивается Ваш талант придумывать сюжеты и создавать характеры. Ваши персонажи жизненны, как всегда. Это редкое для романиста качество…» Знаменательный и обнадеживающий отзыв пришел от Сидни Смита, эпиграфиста, с которым Агата подружилась во время войны. Она посвятила Сидни и его жене Мэри «Каникулы в Лимстоке», и он написал ей в ответ из Британского музея:
«Когда-нибудь (это может случиться уже после нас, но лучше бы скорее) какой-нибудь критик прозреет и увидит, что Вы практикуете и значительно усовершенствовали искусство рассказывать истории, о котором в теоретическом плане рассуждал Джордж Мур, и что Ваши персонажи, описываемые предельно экономно, без единой детали, которая не была бы существенной, в совокупности представляют собой социологическое исследование, более правдивое, чем удалось провести новеллистам биографической школы в результате долгих усилий. Примите мое искреннее восхищение Вашим искусством, которое дает все новые плоды». [428]
428
Сидни Смит — Агате Кристи, 3 июня 1943 г.
Ученый-шекспировед Роберт Спейт, который познакомился с Агатой после войны, в 1970 году сообщал ей в письме, что французские интеллектуальные круги на ней «просто помешаны». [429] Католический философ Жак Маритен назвал ее «гордостью жанра» и добавил: «Давно уже я не получал такого бесценного утешения, какое доставляют мне ее ум и чувство юмора». «И Габриель Марсель, христианский экзистенциалист, в философском плане оппозиционный Маритену, безмерно восхищается Вами!» — писал Спейт, приводя и несколько язвительный комплимент Марселя: «Она почти великая писательница». [430]
429
Современный французский интеллектуал Мишель Уэльбек тоже является поклонником творчества Агаты Кристи: в его книге «Платформа» есть панегирический пассаж о «Лощине». Агата Кристи, пишет он, понимает «грех отчаяния».
430
Роберт Спейт — агате Кристи, 21 сентября 1970 г.
Более недвусмысленная похвала была высказана А. Л. Роузом. В эссе, посвященном Агате Кристи, он написал, что она «гораздо лучшая романистка, чем осознают это люди», что у нее «первоклассные мозги» и «сверхъестественная интуиция в понимании человеческой природы». «Мы не должны недооценивать ее литературное честолюбие и ее достижения, как это делали ее издатели на том лишь основании, что она была первой, но среди писателей лишь детективного жанра».
Как это часто бывало, Роуз ухватил суть. Детективный жанр идеально подходил характеру дарования Агаты, и она была в нем великой мастерицей. Но в подтексте ее ясных, безупречно соответствующих жанру историй таится гораздо больше; там много такого, что находится за пределами сиюминутной занимательности и не подвержено исчезновению; ее книги просто не смогли бы так надолго пережить своего автора, если бы в них не было этой скрытой под поверхностью сущности.
«Женщина сама по себе остается тайной, — говорит Ф. Д. Джеймс. — Быть может, именно это наложило отпечаток на ее книги».
Часть скрытого таится в 1926 году, втайне, которая осеняет все. Изредка Агата позволяет себе смутные упоминания о ней, словно маленькую дерзость — как ребенок, прикасающийся к запретной теме и трепещущий от собственной смелости. «У меня была няня-валлийка. Однажды мы с ней отправились в Харрогит, где она совершенно позабыла обо мне и поехала домой одна. Очень неустойчивая психика», — говорит миссис Оливер в романе «Карты на столе». И пять лет спустя, в романе «Раз, два, три, туфлю застегни», снова:
«— Очень странно, что она вот так исчезла. Уверена, месье Пуаро, что у нее случилась потеря памяти.
Пуаро согласился: это весьма вероятно, ему известны такие случаи.
— Помню, подобное произошло с подругой моей кузины. Тогда было много волнений, ее лечили и вылечили. Кажется, это называлось амнезией.
Пуаро добавил, что это, судя по всему, специальный термин».
Центральный персонаж романа «Место назначения неизвестно», Хилари Крейвен, еще ближе подбирается к тайному событию жизни Агаты. Она намерена совершить самоубийство, придя к выводу, что больше не может переносить свое несчастье. «Она сама была причиной собственной долгой болезни, сама была причиной ренегатства Найджела и тех жестоких и горьких обстоятельств, в которых оно произошло». Но вместо того чтобы покончить с собой, она надевает личину женщины, выжившей после аварии. «Последние двадцать четыре часа перед катастрофой у меня все еще как в тумане», — говорит она и слышит ответ:
«— О да. Это результат сотрясения. Такое случилось с одной из моих сестер. Она жила в Лондоне во время войны. Поблизости разорвалась бомба, и сестра потеряла сознание. Вскоре она пришла в себя, пешком побрела по Лондону, села на поезд, следовавший от Юстона, и, представляете, приехала в Ливерпуль, ничего не помня ни о бомбе, ни о том, как прошла почти через весь Лондон, ни о поезде, ни как попала в Ливерпуль! Последнее, что она помнила, — это как вешала юбку в гардероб в Лондоне. Очень странные случаются вещи, не правда ли?»
Это похоже на оправдание, на желание подкрепить официальную версию своего исчезновения, но Хилари, конечно же, лжет, говоря, что у нее было сотрясение мозга, — она вообще не попадала ни в какую «аварию», так что этот пассаж из романа «Место назначения неизвестно» одновременно и правдив, и лукав. «Вам можно позавидовать. Вы пережили нечто необычное. Хотел бы я побывать так близко к смерти. Побывать и выжить. Не чувствуете ли вы себя с тех пор другим человеком, мадам?» — говорит Хилари Пуаро. Этот комментарий относится к катастрофе, которой никогда не было. Но то, что Хилари побывала на пороге смерти, правда, — ведь она была готова лишить себя жизни; поэтому опять же этот пассаж и правдив, и ложен одновременно и являет собой опосредованную отсылку к жизненным обстоятельствам самой Агаты.
В «Отеле „Бертрам“» исчезает пожилой священник, и старший инспектор полиции между прочим бросает реплику: «Разумеется, — говорит он, — многие подобные исчезновения случаются по собственной воле пропавшего». Это другой — почти демонстративный — подход Агаты к запретной теме. В следующей книге, «Третья девушка», она опять возвращается к ней. Пуаро разговаривает с человеком, у которого исчезла дочь, и пытается проанализировать причины, по которым она могла это сделать:
«— Ваша дочь не любит свою мачеху… Это вполне естественная реакция. Вы должны помнить, что она наверняка в течение многих-многих лет идеализировала вас. Такое вполне вероятно, когда речь идет о расторгнутом браке и детская привязанность испытывает жестокий удар… Вы ушли. Она хотела, чтобы вы вернулись. Без сомнения, мать не поощряла разговоров о вас, и от этого она, быть может, еще больше о вас думала… А поскольку с матерью ей говорить на эту тему было невозможно, у нее наступила обычная и естественная детская реакция — она стала винить оставшегося родителя за отсутствие того, который ушел. Она мысленно говорила себе что-нибудь вроде: „Меня-то папа любил. Это маму он не любил“. Отсюда — некая идеализация, своего рода тайная связь между ею и вами, которую она остро ощущала. То, что случилось, убеждала она себя, — не папина вина. Она ни за что в это не поверит!»