Чтение онлайн

В сущности, Агате пришлось раздать все, что она могла, способом, оптимальным для нее самой, чтобы не отдавать департаменту налогов и сборов. К тому времени она уже подарила права на «Мышеловку» и «Игру зеркал» Мэтью, на «Карман, полный ржи» — БША и на публикации в периодике рассказа «Святилище» — Фонду Вестминстерского аббатства, но все это было сделано не столько ради ухода от налогов, сколько по доброте. Теперь она передала права на фильм «Свидетель обвинения» Розалинде, на роман «Хикори-дикори» — двум племянникам Макса, Джону и Питеру Мэллоуэнам, учредив фонд для оплаты их образования; определенные суммы она отчислила семейству Бомер (родственникам ее матери), своим крестникам и Шарлотте Фишер. Она жертвовала на благотворительность домам престарелых, а позднее учредила Детский фонд. Права на рассказ «Ошибка Гриншоу» [467] она отдала Эксетерской епархии, чтобы та расплатилась за витраж для церкви в Чарстон-Феррерз, неподалеку от Гринвея, прихожанкой которой она являлась. Агата по натуре была чрезвычайно щедрым человеком, но теперь ей еще и приходилось быть таковой.

С самого начала она испытывала сомнения относительно придуманной ее помощниками схемы: «Надеюсь, это не противоречит этике? В наши дни бывает так трудно разобраться». [468] Находя свои налоговые счета абсурдными, доказывающими непомерную алчность правительства, она никогда даже не рассматривала возможности уклониться от налогов, сменив гражданство, или прибегнуть к уловкам в отношениях с департаментом налогов и сборов. Поэтому подсознательно ей было неловко хитрить и изворачиваться с собственными деньгами. Почему должно быть так? На пороге семидесятилетия она продолжала очень усердно трудиться и не по своей вине вынуждена была играть в абсурдную игру с налогами, стараясь не пасть жертвой собственной невероятной популярности. Она хотела оставаться честной. «Со всеми этими текущими рекой деньгами и работой, которая дается все тяжелее, жизнь стала куда хуже, чем была, когда мы имели всего четыреста фунтов в год и я каждый день гуляла в парке с коляской», [469] — писала она Корку.

Он, разумеется, действовал исходя исключительно из интересов Агаты, как он их понимал, и прилагал все возможные усилия, чтобы создать наилучшую схему. В этом ему помогал Энтони с его блестящими «юридическими мозгами». Он наряду с Корком и Розалиндой должен был стать одним из доверительных собственников. Отчасти в этом и заключалась загвоздка. Вся схема — которая, по сути дела, осуществлялась без участия Агаты и в которой она занимала место лишь «наемного раба на зарплате», как она это называла, — была выгодна отнюдь не ей. «Это по-настоящему огорчает Розалинду и Энтони», — писала она Корку в 1956 году. К тому же чудовищная неловкость состояла в том, что пришлось сообщить Агате: чтобы система заработала, она должна прожить еще пять лет. «Как цинично это звучит, — писал Корк. — Махинации с налогами всегда выставляют людей в бесчеловечном свете. Но пожалуйста, поверьте, в том, что касается нашей дорогой Агаты, мы не бесчеловечны». [470] Она прекрасно понимала их смущение («Дорогой Эдмунд, Кукла сделает все от нее зависящее, чтобы прожить еще пять лет»), но ей вся эта затея очень не нравилась, и она хотела отмежеваться от нее насколько возможно.

Розалинде и Энтони Агата писала: «Вся эта затея предпринята ради вашего блага, не моего, поскольку средства, обеспечивающие мое существование (и роскошное существование!), остаются более-менее неизменными. А посему, если вы не заинтересованы по-настоящему и не считаете это дело благородным, оставьте все как есть. [Но] если вы оба полагаете, что вероятные хлопоты и осложнения того стоят, тогда — вперед! Лично я не намерена не только беспокоиться о чем бы то ни было, но даже и вникать в это. Считаю, что это целиком ваше дело». [472]

Письмо было переслано Корку как свидетельство безразличия Агаты. «Я решительно не готов продвигаться вперед до тех пор, пока наша схема не получит Вашего безоговорочного одобрения, — написал он ей. — Ее осуществление возможно лишь при условии Вашего полного доверия ко мне и Энтони…» [473] Он не переставал верить, что создание компании необходимо, но отчаянно хотел, чтобы Агата была довольна затеянным предприятием, хотя в глубине души знал, что это не так. Тем не менее она согласилась со схемой.

Но она оказалась права, сомневаясь в том, что придуманная схема защитит ее. В 1957 году департамент по налогам и сборам снова зашевелился. Он оспаривал правомочность передачи налогового бремени по доходам от прав на издание произведений Агаты, которые составили около 120 тысяч фунтов, в руки доверительных собственников. Надо признать, что схема, согласно которой утверждалось, будто Агата «умерла как автор» в 1955 году и возродилась всего лишь как наемный служащий компании с рядовым налоговым индексом, действительно вызывала сомнения. Сначала департамент согласился с подобным изменением ее статуса, потом, как выразился Корк, «передумал легко, как это может делать только корона». Так же как после дела Сабатини в 1938 году, для Агаты начался кошмар налоговых проблем в Америке, в Англии над ней нависла новая угроза ввиду прецедента, ждавшего судебного решения, — на сей раз речь шла об авторских правах покойного писателя Питера Чейни; дело завершилось лишь в конце 1964 года.

Тем временем Корк решил действовать дальше. После успеха «Свидетеля обвинения» возник большой интерес к нему со стороны киноиндустрии; перспектива сотрудничества с Эм-джи-эм казалась простым способом откупиться от налоговиков, если такая необходимость возникнет. Сделка оказалась неудачной. По словам Мэтью, книги Агаты «были просто отданы первому, кто сделал предложение». [475] В начале 1960 года компания Эм-джи-эм заплатила 75 тысяч фунтов за права на экранизацию и телепостановку; в то время ожидалось, что доход — который должен был быть разделен пополам между Эм-джи-эм и «Агатой Кристи лимитед» — будет приличным. И снова Агата усомнилась, и снова оказалась права. «Надеюсь, из-за соглашения с Эм-джи-эм не будет „разбитых сердец“… Но чему быть, того не миновать! И потеряв в деньгах, можно избавиться от забот. Только не надрывайте из-за этого свое сердце, Эдмунд, дорогой…» [476]

В Эм-джи-эм на роль мисс Марпл взяли Маргарет Рутерфорд, которая на первый взгляд совершенно не подходила для нее по своим физическим данным — крупная, с грузной подпрыгивающей походкой, лицом, которое кто-то сравнил с яйцом-пашот, — но при этом с подобающе мягким голосом и чисто английским дамским обаянием. Как написал Розалинде Корк, «она гораздо больше похожа на мисс Марпл, чем иные лишенные простоты американские кокетки, которых нам предлагали. У Эм-джи-эм есть виды на Рутерфорд и на будущее, так что можно надеяться на долгую и прибыльную экранную жизнь мисс Марпл». Первый фильм, «Она сказала: „Убийство“», вышедший в 1961 году, являлся экранизацией «В 4.50 из Паддингтона». Он имел хорошие сборы, но у Агаты были основания написать Корку после семейного просмотра фильма в кинотеатре «Ригал» в Торки: «По правде сказать, фильм весьма слабый! Я так и думала тогда, вечером, в Лондоне, но не могла сказать этого в присутствии Маргарет Рутерфорд, тем более что она-то как раз очень хороша. Я подумала: может, у меня сложится другое впечатление, если я еще раз посмотрю фильм в настоящем кинотеатре, с публикой? Но нет, решительно нет». [477]

Агате нравилась Маргарет Рутерфорд, она восхищалась ею и посвятила ей «И, треснув, зеркало звенит». «Поверьте, для меня это момент величайшей в жизни гордости, — с трогательной искренностью написала ей Рутерфорд. — Я рада, что Вам понравилось мое исполнение, поскольку никто, кроме Вас, по-настоящему не знает, какая она, „мисс Марпл“. Я лишь с полным доверием отдала себя в ее руки, и она сделала остальное… Она сделала меня очень счастливой!» Пикантность ситуации состояла в том, что, хотя актриса выражала горячее желание продолжать работу, Агата предпринимала все возможное, чтобы остановить съемки фильмов. Ее мнение о картине «Она сказала: „Убийство“» («весьма слабый») было пустяком по сравнению с тем, что она думала об «Убийстве на скаку» — крайне вольной интерпретации романа «День поминовения», действие которого в фильме по непонятной причине перенесено в школу верховой езды, и о «Самом подлом убийстве» — еще более вольной интерпретации романа «Миссис Макгинти с жизнью рассталась». [478] Когда Агата ясно дала понять, что она думает по поводу излишних вольностей в обращении с ее текстами, Эм-джи-эм не нашла ничего лучшего, чем выйти с фильмом «Убийство: аврал!», в котором мисс Марпл действовала на корабле военно-морских сил и который вообще не имел ничего общего ни с одним из сюжетов Кристи.

После этого студия принялась за Пуаро, которому уготовила реинкарнацию в облике усатого старого развратника — его роль исполнял Зеро Мостел. Были сняты также «Убийства по алфавиту» [479] — с Тони Рэндаллом в роли Пуаро и Маргарет Рутерфорд в роли мисс Марпл, на этом все и закончилось. Поначалу у Агаты сложились дружеские отношения с Лоренсом Бэчманном, представителем Эм-джи-эм, который нанес ей визит в Гринвее и очень ей понравился, поскольку и он, и его жена обожали собак (Агата к тому времени обзавелась собственным манчестерским терьером по кличке Трикл из помета 1955 года, которого Розалинда подарила матери, поскольку он не ладил с ее шитсу). Бэчманн заверил Агату, что экранизации — хотя они неизбежно и будут несколько отклоняться от оригинального сюжета — не расстроят ее и не поставят в неловкое положение. Так что она была готова даже к существенным изменениям. «Не думайте, что я расстроена фильмом «Она сказала: „Убийство“», — писала она Корку. — Вовсе нет! Он более-менее соответствует тому, чего я и ожидала». [480] Но на премьере «Убийства на скаку» она присутствовать отказалась и не без язвительности написала Бэчманну по поводу переноса места действия в школу верховой езды: «Смотрите не убейте Маргарет Рутерфорд, заставляя ее слишком много заниматься спортом на свежем воздухе». [481] Но больше всего ее расстроило название фильма «Убийство: аврал!». «Возвращаю Вам эту чепуху! — написала она Пэт Корк (дочери Эдмунда) по прочтении сценария в марте 1964 года. — Почему, черт возьми, Эм-джи-эм не может писать собственные сценарии, снимать Маргарет Рутерфорд в роли некой старой дамы, скажем мисс Сэмпсон, получать массу дешевого удовольствия и оставить в покое мои сочинения?» Об этом не могло быть и речи. В Эм-джи-эм очень ценили ее книги; только вот почему при этом они сделали все, что могли, чтобы погубить все то, что в них действительно ценно?