Чтение онлайн

Антон откинулся на стуле. Посмотрел на ротапринт, на монитор, на синий прямоугольник в углу зрения. Тот молчал спокойно.

Когда-то Михалыч, уже пьяный, объяснил ему простую вещь: с друзьями не торгуются. С друзьями делятся. А сделка жива, пока у тебя есть запас.

Вот этого Антон пока и не знал — какой у него запас против калькулятора.

Зато знал другое. Следующее задание придёт скоро. И тогда опять придётся предлагать Агенту вариант с лучшими цифрами, иначе Агент сыграет за него.

Часы — девять ноль две. Михалыч через тридцать восемь минут.

Антон закурил. Ротапринт за перегородкой ровно гудел, выпуская Михалычев тираж с маленькой бомбой внутри. Шестьдесят листов лежали в нижнем ящике под накладными. Верхние были ещё тёплые.

Синий прямоугольник молчал. Как тот, кто уже ждал следующей сделки.

До того как Михалыч вошёл в подвал, Антон держал в голове одно неотвязное расстояние: метр с мелочью. Примерно. Плюс-минус.

Это было расстояние от того места, где через минуту встанет ботинок Михалыча, до нижнего ящика стола под пачкой старых накладных, где лежали шестьдесят листов. Сорок три листовки — размером с тетрадку — призыва к вооружённому свержению строя. Семнадцать агитплакатов — с газету — оригинальной Михалычевой предвыборной чернухи, со старым телефоном сапожника в двух рекламных блоках.

Листовки — это статья. Двести восьмидесятая или двести восемьдесят вторая — Антон всё утро не помнил, какая. От пяти лет до десяти, зависит от следователя.

Плакаты — это не статья. Плакаты — это Михалыч. Рядом с двумястами, которые он сейчас заберёт с новыми номерами, семнадцать листов со старым номером означают одно: тираж меняли посреди прогона. А такие вещи в Михалычевом цехе решает только один человек.

Метр с мелочью до десяти лет. Или до Михалыча — смотря с какой стороны смотреть.

Сначала Антон услышал шаги на лестнице — тяжёлые, неторопливые, с одним скрипом на третьей ступеньке, той самой, с трещиной. Её и не думали чинить — в подвал редко кто ходит. Потом — железную дверь. Потом — Михалычево «доброе утро, тёть Зин». Тётя Зина, вахтёрша, только что проснулась — по голосу было слышно, — ответила «доброе» со своим обычным растяжением. Михалыч прошёл мимо её столика, не остановившись. Спустился.

Антон встал заранее — за пару секунд до того, как Михалыч появился в проёме подвальной двери. Это был рефлекс: Михалычевы шаги надо встречать стоя. Сидя ты выглядишь застигнутым врасплох. Стоя — ожидающим.

Под столом, в нижнем ящике, под пачками старых накладных за прошлый квартал, лежало шестьдесят листов, о которых Михалычу знать не полагалось. Антон чувствовал их, как больной зуб.

Михалыч вошёл. Куртка кожаная, в руке кейс — большой, плоский, для чертежей. Потёртый, много видевший, не новый. На боку — инициалы в уголке, «Д.Р.П.», тиснение побитое. Чьи — Антон не знал и не спрашивал. Какой-то инженер или архитектор в прошлой жизни этого кейса, от которого остался только размер под большие листы. Про Михалычевы вещи не спрашивали.

Синий прямоугольник мгновенно отозвался:

ОБЪЕКТ: мужчина, 45-50 лет.

ФИЗИЧЕСКАЯ УГРОЗА: высокая.

СОЦИАЛЬнЫЙ СТАТУС: доминантный.

РЕКОМЕнДУЕМОЕ ПОВЕДЕнИЕ: подчинение.

Антон мысленно ответил: «Это называется Михалыч, калькулятор. И он тебе не объект. У тебя картотека мира криво собрана.»

— Доброе утро, Михалыч.

Михалыч хмыкнул.

Он подошёл к ротапринту. Тот только что закончил работу — приёмный карман был полный, двести плакатов в аккуратной стопке, последние ещё чуть-чуть тёплые от валика. Михалыч взял верхний лист. Посмотрел на него против ближайшей лампы, прищурившись. Вблизи Михалыч видел плохо. Очки носить отказывался — считал слабостью. Поэтому листы смотрел всегда в двух режимах: издали и с прищуром.

— Цвет нормальный.

Это были его первые слова про тираж. Всегда сначала про цвет. Михалыч мог не знать, как устроена электроника, как работают командные файлы и чем отличается офсет от цифрового, — но цвет он чувствовал. Во всех тиражах, которые проходили через эту типографию за последние два года, Михалыч первым замечал, если краска ушла в жёлтый или в серый. Антон давно перестал удивляться.

Михалыч взял второй лист — из середины стопки. Третий — снизу. Переложил их в руку, как карты, веером. Посмотрел, как они расходятся.

— Тираж ровный. Никто не дрейфует.

— Я следил за температурой валика, — сказал Антон. Это была наполовину правда: температуру он проверил один раз в начале, потом забыл. Но Михалычу нужно было услышать, что Антон следил.

— Хорошо. Качество хорошее.

Антон кивнул. Сказать «спасибо» казалось лишним. Михалыч ценил молчание больше благодарности.

— Двести штук?

— Двес… — Антон поймал себя на секундной заминке. Сглотнул. — Двести. Номер не уехал, цвет не поплыл. Как договаривались.

— Вышло.

Михалыч достал из внутреннего кармана куртки купюры. Мятые, сложенные пополам в том месте, где у обычных людей лежит кошелёк. Пять раз по сто рублей. Сверху на пачке — та самая, с немного подсохшей капелькой чего-то буроватого по краю; Антон заметил, но не стал разглядывать. Михалычевы деньги всегда приходили с историями, которые ему знать не полагалось.

Антон протянул ладонь. Получил деньги. Положил в боковой карман джинсов. Не считал — при Михалыче не считают. Считают потом.

И только потом, когда тот отвернулся к тиражу и начал уже свой собственный счёт листов, пачками по пятьдесят, Антон наконец ощутил: пятьсот рублей.

Двадцать долларов с копейками. За ночь с тиражом, подменой телефонов, звонком Кате и всем остальным, что в эти деньги не помещалось.

Антон смотрел на Михалычеву спину — широкую, сутулую, в кожаной куртке, пахнущей табаком и бензином от «Москвича», — и думал только о себе: сколько ещё таких ночей в него поместится, если одна уже стоит двадцать долларов.

Радио сверху прибавили. Диктор гнал по кругу одно и то же: войска в горах, жертвы среди мирных, курс рубля, потом опять войска. Слова проходили через Антона, как фоновый гул: факт есть, смысла уже нет. Михалыч крикнул тёте Зине про чай; та спустилась с эмалированной кружкой и бутербродом — батон, докторская, соль поверх колбасы — поставила всё на его стол и сказала в пространство, продолжая начатый мысленно спор с радио:

— Наконец-то хоть кто-то жёсткий пришёл. А то одни разговоры.