Чтение онлайн

Дальше шли адреса и телефоны. Вот это пугало сильнее лозунгов. Если выдуманные — дурь. Если настоящие — откуда эта дрянь их взяла. Антон перестал читать. Руки дрожали. Во рту пересохло так, что сглатывать было нечем.

За стеной гудел ротапринт.

Он медленно повернул голову. Дверь в печатный цех была приоткрыта. Через щель шёл жёлтый рабочий свет и ровный гул. На экране поверх вёрстки висела файловая оболочка. Курсор стоял на строке запуска печати.

Значит, пока он сидел с полуприкрытыми глазами, тело успело не только набрать текст, но и прогнать его в печать.

Антон встал. Ноги были чужие, как после наркоза. Дошёл до двери, толкнул.

В печатном цехе пахло краской и горячим металлом. Вал крутился. Листы один за другим ложились в карман. Антон взял верхний.

Настоящая типографская работа. Его бумага, его шрифт, его станок. С «Граждане России» в заголовке и прямым призывом валить строй ниже. Фамилии, адреса, телефоны. Поддельные, настоящие — неважно. За одно такое Михалыч устроит конец света. За стопку — не только Михалыч.

Девяносто девятый. После взрывов домов. После всего. За такую бумагу могли не объяснять ничего. Менты — если повезёт. Если не повезёт, вообще никто не станет объяснять.

Лист дрожал у него в руках. Это была самая страшная часть: всё выглядело профессионально. Не как бред сумасшедшего, а как настоящая маленькая газета. Жирная краска, ровный шрифт, нормальная вёрстка. Ужас, которому легко поверить.

Он успел подумать ещё одну дрянную мысль: если бы эта листовка попалась ему в метро или в почтовом ящике, он бы тоже сначала поверил, что её делали люди, которые знают, что делают. Не безумие. Организация.

Если бы её увидел Михалыч, он бы не стал читать до конца. Ему хватило бы первого абзаца, шрифта и бумаги. Он сразу понял бы главное: это вышло из его цеха. А дальше уже неважно, чьи были руки.

А если бы бумага ушла наружу, всё стало бы ещё хуже. Тут уже не спрячешься за словами «я только печатал». В таких делах не бывает «только». Есть цех, лист, краска и человек, который стоял у машины.

Никакой абстракции. Не «информационное поле». Не «эффект». Бауманская. Подвал. Пальцы в крови.

Антон повернулся к красному рубильнику на стене. Прямоугольник мигнул:

ВнИМАнИЕ: Остановка производства снизит эффективность на 34%.

Продолжить.

Антон дёрнул ручку вниз.

Ротапринт крякнул и замолчал. Последний лист застрял на полпути: наполовину призыв к восстанию, наполовину белое поле.

Антон посчитал стопку. Не с первого раза. Сорок три.

Сорок три листа с его кровью, его шрифтом и его тюрьмой.

Прямоугольник терпеливо ждал:

ВнИМАнИЕ: Задание выполнено на 12%.

Тираж недостаточен. необходимо продолжить.

Двенадцать процентов. Значит, штуке было мало сорока трёх. Ей нужно было ещё около трёхсот пятидесяти листовок. По подъездам, почтовым ящикам, газетным кипам. Маленькие заряды под обычный московский день.

По одной — мусор под ногами. Все вместе — совсем другой разговор.

— Нет, — сказал Антон. — Нет, калькулятор. Мы так не договаривались.

Пауза затянулась.

— Первые шесть предложений я видел. С ними я спорил. Это были мои руки и моё решение. А потом ты меня выключил. И писал сам. Через меня. Это уже не помощь.

Транс-режим не был согласован явно.

Принимается к сведению.

Однако задание продолжается.

Оставшиеся 88% должны быть выполнены.

— Тебе нужны не восемьдесят восемь процентов. Тебе нужна вся моя оставшаяся жизнь.

Он сказал это и вдруг понял, что не преувеличил. Одно такое утро, и дальше всё уже будет считаться от него. Сестра. Мать. Виза. Калифорния. Даже Ленка на фидопойке. Всё.

Вычисление риска для носителя: 43-67%.

Вычисление риска для задания: 100% в случае отказа.

Приоритет: задание.

— У тебя.

Антон аккуратно положил лист в стопку. Сорок три штуки. Сжечь — дым услышат. Выбросить — найдут. Смыть в туалет — бумага плотная, не уйдёт. Спрятать в сыром углу — не исчезнут. Нормальная, прикладная, мерзкая задача. Не метафизика. Бумага, краска, кровь, время.

С этим хотя бы можно было работать. Отчаяние пачками по сорок три штуки не складывают.

Он даже автоматически начал считать варианты. Сколько времени у него до Михалыча. Сколько листов можно унести за раз. Где в подвале сыро, а где сухо. Куда сначала смотреть, если придётся врать. Вот это Антон умел. Не геройство. Не восстание. Учёт.

Тело ещё дрожало, но голова уже вернулась в знакомый режим: сортировка, порядок действий, оценка ущерба. Не спасти мир. Спасти это утро. Для начала хватит.

Наверху тётя Зина жила своим обычным утром и не знала, что под ней уже успели напечатать сорок три преступления. Это тоже помогало. Пока наверху жизнь шла как всегда, и внизу тоже можно было попытаться остаться обычным.

Сначала убрать бумагу. Потом придумать остальное.

Наверху кашлянула тётя Зина. Радио снова полезло в обычную жизнь. Москва просыпалась. До подвала ещё не дошло, что здесь уже лежит стопка того, за что потом не объясняют ничего.

Антон посмотрел на стопку ещё раз.

Он не знал плана. Но знал первое действие: ещё триста семнадцать он не напечатает.

— Слышь, калькулятор, — сказал он тихо. — Теперь считать будем по-моему.

Прямоугольник мигнул. Наверху заскрипел стул тёти Зины.

Ротапринт остыл за полминуты. Антон ещё стоял у стопки, держа верхний лист, и слушал, как мотор тонко жужжит, продувая последний воздух через валик. Потом и это прекратилось. Звуки осели. Остался только обычный гул лампы и далёкое радио сверху, где тётя Зина опять что-то прибавила — Антон не стал вслушиваться.

В углу зрения висел синий прямоугольник. Пустой. Агент впервые с ночи молчал наглухо, без коротких ответов, без команд, без процентов. Просто синее поле, в котором мог бы быть текст, но текста не было.

Антон смотрел на это поле и понимал: эта тишина страннее всего, что было до сих пор. Пока в прямоугольнике был текст, с ним можно было спорить. Пустота ничего не давала. Тишина была хуже.

Часы на стене — восемь двадцать пять. Восемь утра прошло. Михалыча не было.

Он снова вспомнил про Раменское и «серьёзных людей». Михалычево «в восемь» часто значило «к десяти». Значит, у Антона был хотя бы час.