Чтение онлайн

У Оператора — меньше сорока семи часов.

Сорок три листа призыва лежали под локтем. Михалычев тираж ещё не пошёл.

«Хорошо, — подумал Антон. — Теперь надо думать.»

Он положил верхний лист обратно в стопку, аккуратно, чтобы не размазать кровь по слову «граждане». Подошёл к ротапринту с другой стороны.

С «Ромайором» всё было просто: открыть крышку, снять тёплую пластину, положить на столик, достать другую, вставить, зафиксировать. Он делал это десятки раз. Сейчас он считал каждый шаг, потому что только так руки не начинали трястись всерьёз.

— Слушай. — Антон положил тряпку обратно на металлический столик и повернулся так, чтобы синий прямоугольник оказался в центре поля зрения. — У меня к тебе разговор.

Прямоугольник не отвечал.

— Я знаю, что ты слышишь. Ты всегда слышишь.

Прямоугольник мигнул. Остался пустым.

— Хорошо. Тогда я говорю, а ты слушай. Если что-то непонятно — прервёшь.

Антон поднял верхнюю крышку. Внутри пахло горячей краской и каучуком. Старая пластина — та самая, на которой только что отпечатали сорок три листа призыва, — была ещё чуть тёплой. На ней всё ещё держался весь рисунок. Если сейчас сюда зайдут, листы им уже не нужны. Антон провёл по ней пальцем. Эмульсия не успела затвердеть, осталась липкой по краям. Днём такое ещё смывали ацетоном, когда в подвале и так несло краской и растворителем. Сейчас этот запах потянул бы наверх.

Возиться с пластиной он не хотел. Первым делом такую дрянь надо было снять с машины и убрать с глаз.

Он отщёлкнул фиксаторы. Слева, справа. Снял пластину обеими руками — за самые края, чтобы не вляпаться пальцами в эмульсию. Понёс к шкафу с пластинами. Приподнял на нижней полке грязную ветошь. Сунул туда. Закрыл дверцу.

Левая рука теперь была свободна. Правая — тоже. Он посмотрел на свои пальцы. Не дрожали. Не как в трансе — но и не как у обычного человека после ночи. Что-то среднее. Адреналин Агента ещё работал, но уже на излёте.

Он выпрямился и продолжил говорить.

— Эти сорок три листа. Знаешь, что будет, если они выйдут из этого подвала?

Прямоугольник молчал. Антон открыл шкаф, перебрал старые бланки, каталоги, мелкий заказ от стоматологии. Нужная чистая пластина нашлась почти сразу — скучная, законная, под Михалычев тираж.

— Они всплывут в тот же день. Кто-нибудь уже сегодня отнесёт такую бумажку в отделение. После взрывов домов за такое хватаются быстро.

Антон положил её на верхнюю полку шкафа.

— Дальше проверят типографии, которые гонят предвыборную чернуху. Нас знают. Михалыча знают. Здесь найдут и остатки тиража, и серую бумагу, и пластину под ветошью, и меня без трудовой.

— В девяносто седьмом в Сокольниках закрыли маленькую типографию вообще за карикатуры на Ельцина. Листовки были поводом. Хозяина взяли за серую бухгалтерию, цех опечатали. Один наборщик оттуда был моим знакомым. Потом пропал.

— Там были карикатуры. А ты хочешь призыв к восстанию. Это уже не бумага. Это срок. И сидеть буду я, а не Оператор и ты.

Прямоугольник молчал.

Антон подошёл к компьютеру. На экране всё ещё висела рабочая вёрстка — черновая копия из каталога печати. В резерв её не тащили: служебка у ротапринта, для ночных прогонов и срочных правок. Потом она всё равно уходила в печать; ночью этот же поток уже рвался и сшивался обратно по байтам. Сейчас всё лежало как надо.

Антон закрыл текущий файл — ту самую рабочую копию, через которую Агент в трансе пустил радикальный тираж. Открыл оригинальный. Тридцать четыре страницы предвыборной чернухи. Заголовки: «Программа кандидата», «Молодёжный штаб», «Честная торговля», «За права фермеров», «Мы вместе». Скучно. Безопасно.

— И вот тут, калькулятор, тебе нужно подумать. Не статистически. По-человечески. Сколько от твоего расчёта останется, если эту типографию закроют?

Антон ждал. Считал секунды. Один. Два. Три.

— Ноль процентов. Михалыч пойдёт под суд. Меня посадят. Тираж конфискуют. И всё, что мы могли бы сделать для твоего Оператора за следующие сорок шесть часов, — этого уже не будет. Ничего. Пусто.

Прямоугольник молчал.

Антон встал. Взял со шкафа чистую пластину. Понёс к ротапринту.

— Сейчас я ставлю Михалычев тираж. Пока он крутится, у нас есть окно. Если без сюрпризов, к его приезду всё будет готово.

Он положил её аккуратно — пластины эмульсионные, царапины означают мусор в отпечатке. Открыл крышку ротапринта. Вставил. Зафиксировал слева, справа. Закрыл.

— А пока он печатается — мы с тобой думаем, что делать с твоим заданием.

Антон сел за компьютер. Файловая оболочка висела на каталоге печати. Внутри — короткая связка команд, которую Антон сам собрал полгода назад: сохранить, перегнать, отправить на ротапринт. Курсор лёг на неё. Восстановил параметры по умолчанию: двести листов, обычный режим, обычная бумага.

Палец завис над клавишей ввода.

— Подожди, — сказал он. — Прежде чем я нажму. Хочу понять, что ты с этим сделаешь.

Долгая пауза. Очень долгая.

Прямоугольник мигнул. Текст появился — впервые после рубильника:

носитель имеет право на выполнение сторонних обязательств.

Печать исходного тиража допустима.

Исходное задание остаётся в очереди.

Антон выдохнул. Не понимал, что задерживал дыхание, пока не выдохнул.

— Спасибо.

Нажал.

Ротапринт ожил. Другой звук. Не такой, как в трансе. В трансе всё было быстрым и нервным, будто внутри калькулятора кто-то спешил. Сейчас — мерный рабочий гул. Бумага пошла в подающий лоток. Через несколько секунд первый лист выпал в приёмный карман. Чёрная типографская краска. Заголовок: «Программа кандидата». Безопасно.

Антон стоял и смотрел на это, как на старинное чудо. Без транса. Без крови из носа. Без двенадцати минут чёрной дыры между морганиями.

Прямоугольник снова появился. На этот раз с длинным текстом:

Расчёт сценария «полное выполнение исходного задания»:

– Распространение 360 листов: 84%.

– Обнаружение правоохранительными органами в течение 48 часов: 91%.

– Арест владельца типографии: 76%.

– Задержание носителя: 68%.

– Конфискация оборудования: 89%.