Чтение онлайн

Текущий контекст анализируется. Доступные кандидаты: 1. Сергей, банковская многолинейка. 2. не идентифицировано.

— Заткнись, — сказал Антон вслух. Слишком громко.

Тимур обернулся:

— Что?

— Нет. Ничего. Я себе, — Антон провёл рукой по лицу, — задумался.

— Ага, — Тимур усмехнулся. — Уже со своим модемом в голове разговариваешь. Сисоп живёт, пока не спит.

Ленка вернулась от стойки. Пачка сигарет в руке. Новая. Села рядом с Валерой, не с Антоном. Открыла блокнот, начала писать. На Антона бросила один взгляд. Короткий, точный. Антон понял: она что-то заметила.

В углу зрения мигнул синий:

Субъект женского пола. Визуальные индикаторы стресса: тремор рук, круги под глазами, сутулость, микровыражения усталости. Вероятный индикатор хронического стресса. Запрос на уточнение?

Нет. И отвянь от неё.

Он знал, что Ленка не в порядке. Знал раньше, до Агента. Агентова аналитика — подтверждение того, что он уже видел своими глазами. Тремор рук: видел. Круги под глазами: видел. Похудела с лета: видел. Три смены, мать, коммуналка, модем на столе рядом с медицинскими справочниками. Агент не нужен, чтобы это заметить. Нужен был только взгляд. Антон смотрел и молчал. Потому что помочь не мог, а сочувствие Ленка не принимала. Не из гордости. Просто привыкла тащить всё сама.

Прошлая сисопка, Ленка у кого-то на кухне. Антон спрашивает: «Как твоя мама?» Ленка молчит две секунды, потом говорит: «Тянем». Тогда он решил, что речь про мать. Сейчас понимал: не только. Про мать, про неё саму, про всю их жизнь на честном слове.

Антон взял пиво, сделал глоток. Долгий. Заставил себя дышать ровно. Лицо нормальное. Плечи расслаблены. Он даже откинулся на спинку скамьи, кожзам скрипнул. Показывая всем видом: расслаблен, всё в порядке, сижу с друзьями, пью пиво, нормальный вечер. Это была работа. Маска. Он стал хорош в этом за три недели.

Внутри он уже посчитал. Серёга. Сегодня. Водка на столе. Транс. Данные. Кровь. Цепочка действий: подойти, поговорить, подлить, напроситься посмотреть модем, дождаться момента. Расчёт занял три секунды. Тело уже знало порядок. Руки помнили клавиатуру. Глаза помнили экран. Нос помнил кровь.

Серёга у стойки хохотал в третий раз за пять минут. Бармен наливал ему ещё. Серёга стукнул ладонью по стойке, его жест, когда ему правда смешно. Рюмки звякнули.

Антон встал.

— Пойду поздороваюсь.

Тимур кивнул:

— Давай. Серёга соскучился.

Антон пошёл к стойке. Восемь шагов. Посчитал, потому что считал всегда, а потом заставил себя перестать. Считать нельзя. Не сейчас. Не здесь. Не этого. Ноги несли ровно, привычно. Мимо стола стариков: кто-то из них говорил что-то про какую-то эху, другой ел вторую сардельку. На столе стариков стояла початая бутылка водки, рядом хлеб и шпроты из банки, прямо на газете. Газета «Московский Комсомолец», двухдневная. Мимо игрового автомата с жёлтым экраном, который тихо гудел вхолостую. Мимо вешалки с куртками: одна упала, никто не поднял. Антон шёл, и каждый шаг вёл его к стойке, к Серёге, к водке, к тому, что он собирался сделать. Восемь шагов. Семь. Шесть. Не считай. Пять.

Серёга обернулся. Увидел Антона. И лицо его изменилось, стало открытым, мягким, пьяным, радостным. Обнял одной рукой, тяжело, неуклюже, с той тёплой неловкостью, с которой обнимают на сисопках. От Серёги пахло пивом и крепким табаком. Свитер мягкий, растянутый. Антон на секунду почувствовал его плечо под тканью. Кость и тепло.

— Брат! Ты куда пропал? Я думал, ты помер.

— Почти, — сказал Антон, и голос вышел нормальный. Ровный. Правильный. Голос человека, который рад видеть друга. И он был рад. В этом самое паршивое. Радость была настоящая. Не маска. Антон стоял у стойки с Серёгой, и ему было хорошо. И одновременно он знал, зачем подошёл. Две вещи помещались внутри одновременно, и ни одна не мешала другой. Это пугало.

— Ну давай не помирать. Водки?

— Водки.

Серёга достал из-под стойки свою бутылку. Дешёвая, с криво наклеенной этикеткой. Налил в рюмку, полную, до края. Протянул.

Антон взял. Рука не дрожала. Лицо спокойное.

— Как на работе? — спросил Антон.

— Нормально, — Серёга отмахнулся. — Банк работает, всё крутится, начальство не лезет. Я им модемный пул ещё прошлым летом собирал, шестнадцать линий на один номер. До сих пор довольны. Сисадмин, который делает так, чтобы ничего не ломалось, для начальства невидим. Меня устраивает.

Шестнадцать линий. Антон услышал и не показал. Шестнадцать.

— Ну, за вечер? — Серёга поднял рюмку.

— За вечер.

За спиной Серёги — полка с бутылками, телевизор без звука, стена с расписанием футбольных матчей на тетрадном листке. Обычный бар. Обычный вечер. Друг напротив. Друг, который только что сам назвал количество линий, и не подозревал, что это число только что стало приговором.

Рюмки сошлись со звоном. Коротким, чистым, стеклянным. Антон запомнит этот звук на всю жизнь, хотя ещё не знает, что запомнит. Выпил. Водка прошла горячо, привычно, до желудка. Серёга крякнул, вытер губы рукавом свитера. Поставил рюмку, перевернул вверх дном на стойке. Выпил до конца.

Водка обожгла горло и осела в животе горячим пятном. Антон закусил хлебом — бармен, не спрашивая, поставил блюдце с нарезанным чёрным хлебом и огурцом. Огурец малосольный, из банки. Хлеб плотный, чуть черствый. Нормально. Всё нормально. На заднем плане кончился первый тайм, пошёл перерыв: студия, реклама, снова студия. Звук по-прежнему держали на минимуме. Перерыв. Просто шум между двумя рюмками.

Серёга налил ещё. Рассмеялся чему-то: бармен ворчал у стойки, что из-за Лужников опять полгорода перекрыли и потом все разом полезут в метро. Серёга захохотал тем смехом, низким, из живота, от которого рядом хочется жить. Бармен тоже улыбнулся. Привычно. Барменам «Лесоруба» эти завсегдатаи были знакомы: смеются громко, платят честно, уходят поздно.

Внутри Антон уже был за терминалом. Уже в трансе. Уже с кровью на верхней губе. Вечер только начинался, а Антон уже закончился.

Серёга не знал, что число уже сказано вслух. Шестнадцать линий. Этого хватило. Антон поднял рюмку выше. И выпил.

Кровь пошла позже.

Пока всё выглядело почти по-дружески. Антон наливал, и Серёга не отказывался.

Третья рюмка. Дешёвая водка, пластиковая пробка, этикетка наклеена криво. Клей расплылся от тепла стойки, и край бумаги загибался вверх. Серёга крякнул, вытер рот рукавом. Свитер впитывал водку как губка, и Антон подумал, что от этого свитера теперь будет пахнуть неделю. Четвёртая рюмка. Серёга уже не крякал — просто пил, привычно, как пьют люди, которые пьют не часто, но когда начинают, не видят границы. Между четвёртой и пятой Серёга начал говорить громче. Бармен покосился. Антон долил.

Антон сам выпил полторы. Остальное — в стакан с пивом, незаметно, когда Серёга отворачивался к стойке. Движение отработанное: рюмку поднять ко рту, наклонить, но не глотнуть — а потом, пока Серёга жестикулирует и смотрит в потолок, перелить в стакан. Пиво становилось мутнее с каждой порцией. Антон отодвинул его к краю стойки, подальше от Серёгиных глаз.

Старый приём: казаться пьянее, чем есть. Смех чуть громче нужного, рука слегка нетвёрдая, когда ставишь рюмку. Тело помнило, а голова — нет.