О свободе небывалойСладко думать у свечи.– Ты побудь со мной сначала, —Верность плакала в ночи.Только я мою коронуВозлагаю на тебя,Чтоб свободе, как закону,Подчинился ты, любя…– Я свободе, как закону,Обручён, и потомуЭту лёгкую коронуНикогда я не сниму.Нам ли, брошенным в пространстве,Обречённым умереть,О прекрасном постоянствеИ о верности жалеть!1915
«Не веря воскресенья чуду…»
Не веря воскресенья чуду,На кладбище гуляли мы.– Ты знаешь, мне земля повсюдуНапоминает те холмы.……………………Где обрывается РоссияНад морем чёрным и глухим.От монастырских косогоровШирокий убегает луг.Мне от владимирских просторовТак не хотелося на юг,Но в этой тёмной, деревяннойИ юродивой слободеС такой монашкою туманнойОстаться – значит, быть беде.Целую локоть загорелыйИ лба кусочек восковой.Я знаю – он остался белыйПод смуглой прядью золотой.Целую кисть, где от браслетаЕщё белеет полоса.Тавриды пламенное летоТворит такие чудеса.Как скоро ты смуглянкой сталаИ к Спасу бедному пришла,Не отрываясь целовала,А гордою в Москве была.Нам остаётся только имя:Чудесный звук, на долгий срок.Прими ж ладонями моимиПересыпаемый песок.Июнь 1916
Декабрист
– Тому свидетельство языческий сенат:Сии дела не умирают! – Он раскурил чубук и запахнул халат,А рядом в шахматы играют.Честолюбивый сон он променял на срубВ глухом урочище Сибири,И вычурный чубук у ядовитых губ,Сказавших правду в скорбном мире.Шумели в первый раз германские дубы,Европа плакала в тенетах,Квадриги чёрные вставали на дыбыНа триумфальных поворотах.Бывало, голубой в стаканах пунш горит,С широким шумом самовара,Подруга рейнская тихонько говорит,Вольнолюбивая гитара.Ещё волнуются живые голосаО сладкой вольности гражданства,Но жертвы не хотят слепые небеса.Вернее труд и постоянство!Всё перепуталось, и некому сказать,Что, постепенно холодея,Всё перепуталось, и сладко повторять:Россия, Лета, Лорелея.1917
«Ещё далёко асфоделей…»
Ещё далёко асфоделейПрозрачно-серая весна,Пока ещё на самом делеШуршит песок, кипит волна.Но здесь душа моя вступает,Как Персефона, в лёгкий круг,И в царстве мёртвых не бываетПрелестных загорелых рук.Зачем же лодке доверяемМы тяжесть урны гробовойИ праздник чёрных роз свершаемНад аметистовой водой?Туда душа моя стремится,За мыс туманный Меганон,И чёрный парус возвратитсяОттуда после похорон!Как быстро тучи пробегаютНеосвещённою грядой,И хлопья чёрных роз летаютПод этой ветряной луной.И, птица смерти и рыданья,Влачится траурной каймойОгромный флаг воспоминаньяЗа кипарисною кормой!И раскрывается с шуршаньемПечальный веер прошлых лет;Туда, где с тёмным содроганьемВ песок зарылся амулет,Туда душа моя стремится,За мыс туманный Меганон,И чёрный парус возвратитсяОттуда после похорон!1917
«Когда октябрьский нам готовил временщик…»
Когда октябрьский нам готовил временщикЯрмо насилия и злобыИ ощетинился убийца-броневик,И пулемётчик низколобый, —– Керенского распять! – потребовал солдат,И злая чернь рукоплескала:Нам сердце на штыки позволил взять Пилат,И сердце биться перестало!И укоризненно мелькает эта тень,Где зданий красная подкова,Как будто слышу я в октябрьский тусклый день —Вязать его, щенка Петрова!Среди гражданских бурь и яростных личин,Тончайшим гневом пламенея,Ты шёл бестрепетно, свободный гражданин,Куда вела тебя Психея.И если для других восторженный народВенки свивает золотые —Благословить тебя в далёкий ад сойдётСтопами лёгкими Россия.1917
Tristia
Я изучил науку расставаньяВ простоволосых жалобах ночных —Жуют волы, и длится ожиданье,Последний час вигилий городских, —И чту обряд той петушиной ночи,Когда, подняв дорожной скорби груз,Глядели вдаль заплаканные очиИ женский плач мешался с пеньем Муз.Кто может знать при слове «расставанье»,Какая нам разлука предстоит,Что нам сулит петушье восклицанье,Когда огонь в акрополе горит, —И на заре какой-то новой жизни,Когда в сенях лениво вол жуёт,Зачем петух, глашатай новой жизни,На городской стене крылами бьёт?……………..И я люблю обыкновенье пряжи:Снуёт челнок, веретено жужжит.Смотри: навстречу, словно пух лебяжий,Уже босая Делия летит!О, нашей жизни скудная основа,Куда как беден радости язык!Всё было встарь, всё повторится снова,И сладок нам лишь узнаванья миг.Да будет так: прозрачная фигуркаНа чистом блюде глиняном лежит,Как беличья распластанная шкурка,Склонясь над воском, девушка глядит.Не нам гадать о греческом Эребе,Для женщин воск – что для мужчины медь.Нам только в битвах выпадает жребий,А им дано, гадая, умереть.1918
«Сёстры – тяжесть и нежность – одинаковы…»
Сёстры – тяжесть и нежность – одинаковы ваши приметы.Медуницы и осы тяжёлую розу сосут.Человек умирает. Песок остывает согретый,И вчерашнее солнце на чёрных носилках несут.Ах, тяжёлые соты и нежные сети,Легче камень поднять, чем имя твоё повторить!У меня остаётся одна забота на свете:Золотая забота, как времени бремя избыть.Словно тёмную воду, я пью помутившийся воздух.Время вспахано плугом, и роза землёю была.В медленном водовороте тяжёлые нежные розы,Розы тяжесть и нежность в двойные венки заплела!1920
Веницейская жизнь
Веницейской жизни, мрачной и бесплодной,Для меня значение светло.Вот она глядит с улыбкою холоднойВ голубое дряхлое стекло.Тонкий воздух кожи. Синие прожилки,Белый снег. Зелёная парча.Всех кладут на кипарисные носилки,Сонных, тёплых вынимают из плаща.И горят, горят в корзинах свечи,Словно голубь залетел в ковчег.На театре и на праздном вечеУмирает человек.Ибо нет спасенья от любви и страха:Тяжелее платины Сатурново кольцо!Чёрным бархатом завешенная плахаИ прекрасное лицо.Тяжелы твои, Венеция, уборы,В кипарисных рамах зеркала.Воздух твой гранёный. В спальнях тают горыГолубого дряхлого стекла.Только в пальцах – роза или склянка,Адриатика зелёная, прости!Что же ты молчишь, скажи, венецианка,Как от этой смерти праздничной уйти?Чёрный Веспер в зеркале мерцает,Всё проходит, истина темна.Человек родится, жемчуг умирает,И Сусанна старцев ждать должна.1920
«Когда Психея-жизнь спускается к теням…»
Когда Психея-жизнь спускается к тенямВ полупрозрачный лес, вослед за Персефоной,Слепая ласточка бросается к ногамС стигийской нежностью и веткою зелёной.Навстречу беженке спешит толпа теней,Товарку новую встречая причитаньем,И руки слабые ломают перед нейС недоумением и робким упованьем.Кто держит зеркальце, кто баночку духов, —Душа ведь женщина, ей нравятся безделки, —И лес безлиственный прозрачных голосовСухие жалобы кропят, как дождик мелкий.И в нежной сутолке, не зная, что начать,Душа не узнаёт прозрачные дубравы,Дохнёт на зеркало и медлит передатьЛепёшку медную с туманной переправы.1920
«Я слово позабыл, что я хотел сказать…»
Я слово позабыл, что я хотел сказать:Слепая ласточка в чертог теней вернётсяНа крыльях срезанных, с прозрачными играть.В беспамятстве ночная песнь поётся.Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт,Прозрачны гривы табуна ночного.В сухой реке пустой челнок плывёт.Среди кузнечиков беспамятствует слово.И медленно растёт, как бы шатер иль храм,То вдруг прокинется безумной Антигоной,То мёртвой ласточкой бросается к ногам,С стигийской нежностью и веткою зелёной.О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,И выпуклую радость узнаванья!Я так боюсь рыданья Аонид,Тумана, звона и зиянья!А смертным власть дана любить и узнавать,Для них и звук в персты прольётся,Но я забыл, что я хочу сказать,И мысль бесплотная в чертог теней вернётся.Всё не о том прозрачная твердит,Всё ласточка, подружка, Антигона…А на губах, как чёрный лёд, горитСтигийского воспоминанье звона.1920
«Возьми на радость из моих ладоней…»
Возьми на радость из моих ладонейНемного солнца и немного мёда,Как нам велели пчёлы Персефоны.Не отвязать неприкреплённой лодки,Не услыхать в меха обутой тени,Не превозмочь в дремучей жизни страха.Нам остаются только поцелуи,Мохнатые, как маленькие пчёлы,Что умирают, вылетев из улья.Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,Их родина – дремучий лес Тайгета,Их пища – время, медуница, мята.Возьми ж на радость дикий мой подарок —Невзрачное сухое ожерельеИз мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце.1920