Чтение онлайн

Сначала виконтство было предложено главным баронам армии. Но герцог Бургундский, граф Неверский и граф Сен-Поль отказались взять на себя это неблагодарное бремя. Для рассмотрения вопроса была назначена избирательная комиссия, состоящая из четырех рыцарей, двух епископов и аббата Сито. Крестоносцы становились нетерпеливыми и уже стремились разойтись по домам. Мало кого из них интересовало княжество, которое было завоевано мечом и вполне могло быть мечом же и отвоевано, после ухода армии Бога. Некоторые считали владения Транкавеля проклятыми. В конце концов, комиссия обратила внимание на Симона де Монфора, мелкого барона из Иль-де-Франс, который, после некоторых формальных возражений, согласился принять эту честь. Пьер Сернейский говорит, что его пришлось умолять, запугивать и, в конце концов, аббат Сито приказал ему принять эту честь. Но Симон был именно тем рыцарем, чьи амбиции, неосуществимые в маленьком северном владении, нашли выход в крестовых походах. Возможно, сыграло свою роль и его демонстративное нежелание добилась от легата лучших условий, но вряд ли он рассчитывал, что его воспримут всерьез.

Симон де Монфор был отцом того бурного политика, чья карьера должна была стать столь значимым эпизодом в истории средневековой Англии. У отца и сына было много общего. Оба были беспринципными, угрюмыми, интроспективными людьми, с сильной набожностью и огромными амбициями, которые не упускали возможности. В течение столетия экспансия Франции в Англию, Испанию, южную Италию и на Ближний Восток предоставила таким семьям несравненные возможности для реализации своих желаний. Безусловно, Симон-старший был предназначен для большего, чем владением Монфор-л'Амори и Эперноном. Через свою мать он был наследником важного английского графства Лестер. Но смерть его дяди, Роберта графа Лестера, совпала с кульминацией войны между Англией и Францией. Французские бароны, такие как Симон, видели, как их английские земли были конфискованы королем Иоанном, а сами они остались с громкими титулами, не имея состояния, чтобы их поддерживать. В 1202 году Симон, присоединившийся к Четвертому крестовому походу, был искренне потрясен тем, как цинично венецианцы использовали священную войну для реализации собственных амбиций. Когда крестоносцы осадили христианский город Зара в Далмации, Симон отказался участвовать в штурме. Вместо того чтобы последовать за крестоносцами в Константинополь и помочь им в разрушении Византийской империи, он вернулся в Италию и отправился в Сирию, чтобы исполнить свой обет, сражаясь против мусульман. Менее чем через три года после возвращения в Монфор-л'Амори он, по особой просьбе герцога Бургундского, принял крест против альбигойцев, став одним из первых баронов-крестоносцев в Иль-де-Франс. Симон уже отличился во время крестового похода. Он возглавил штурм замка Каркассон, 4 августа, и спас раненого рыцаря из рва, под ливнем стрел, пока остальные отступали.

В 1209 году Симону де Монфору было около сорока лет, и по средневековым меркам он был уже стариком. Это был высокий, похожий на быка человек с густой копной волос, способный, несмотря на свой возраст, на необыкновенные подвиги физической выносливости. Его современники были почти единодушны в своем восхищении, и их мнение заслуживает уважения. Он был безусловно храбрым и настойчивым, образцовым христианином со строгой личной моралью и гениальным полководцем. Он вдохновлял своих солдат на экстравагантную преданность. Другие судили его более сурово, обвиняя в злоупотреблении крестовым походом в угоду собственным амбициям, что иногда кажется таким же циничным, как нападение крестоносцев по требованию Дандоло на Зару в 1202 году. Симон, несомненно, был честолюбив, и он был совершенно безжалостен в осуществлении своих амбиций. Но он не был циником. Он ненавидел ересь лютой ненавистью и искренне считал свое продвижение вперед частью замысла Провидения, предусматривающего ее уничтожение. "Вы думаете, я боюсь?" — спрашивал он одного цистерцианца, который пришел успокоить его в кризисный момент его авантюры; "Мои желания — это желания Христа, и вся Церковь молится за меня. Мы не можем быть побеждены". Симон был "атлетом Христа", орудием Божьего гнева. Среди политиков он был аскетом, фанатиком по велению сердца.

Не все приветствовали избрание Симона. Были и такие, как мрачно намекнул Арно-Амори Папе, кто был "с нами телом, но не духом". Другие точно подсчитали, что они прослужили уже более сорока дней, и что дома приближается жатва. Граф Неверский, в частности, считал Симона ставленником герцога Бургундского, с которым он жестоко рассорился в ходе кампании. Теперь, когда Каркассон пал, граф объявил о своем намерении вернуться на север со всеми своими людьми и немедленно уехал. Его сопровождало более половины армии.

Герцог Бургундский согласился остаться до тех пор, пока новый виконт не будет должным образом утвержден в своих владениях. Это было скорее трудоемко, чем политически сложно, поскольку крестоносцы были радушно приняты католиками, а катары бежали. Фанжо был занят без труда. Кастр, центр важной сети дорог, прислал делегацию, и подчинился Симону, который отправился на север, чтобы лично овладеть городом и понаблюдать за первым публичным сожжением еретиков. Затем последовал триумфальный тур по северной части графства Фуа. Мирпуа был оставлен своим гарнизоном и немедленно сдался. Аббат Памье и жители Савердёна были рады сбросить суровое правление графа Фуа и приветствовали Симона как освободителя. Наконец, сам граф Фуа, не имея возможности выставить армию и не желая быть лишенным владений, как Раймунд-Роже, предстал перед Симоном, осаждавшим замок Прексан, расположенный к югу от Каркассона. Граф принял обременительные условия, обязывающие его полностью подчиниться желаниям папских легатов и оставить своего младшего сына у Симона в качестве заложника. Прексан, который был зависим от Фуа, получил приказ сдаться осаждающим. Основная часть армии не последовала за Симоном в эти походы, а осталась в лагере герцога Бургундского в Альзоне, недалеко от Каркассона; но ее присутствие ощущалось во всем регионе, и урок Безье не был забыт. Однако герцог не мог оставаться в Лангедоке бесконечно долго и в конце сентября он отправился домой, взяв с собой всю оставшуюся армию, кроме горстки тех, кто первыми собрался в Лионе тремя месяцами ранее.

10 ноября Раймунд-Роже Транкавель умер от дизентерии в тюрьме недалеко от Каркассона. Его смерть, несомненно, была удобна для крестоносцев, и не один голос прозвучал, чтобы обвинить Симона в его убийстве; но дизентерия была слишком распространена в антисанитарных условиях средневекового замка, чтобы подобные обвинения имели хоть какой-то вес. Сам Симон первым отдал дань уважения покойному. Он положил тело в соборе в торжественной обстановке и позволил траурной процессии селян пройти мимо него. Вдове Раймунда-Роже было обещано пособие в размере 3.000 солей. Это была первая гримаса иронии Альбигойского крестового похода: армия, собранная для борьбы с отлученным от Церкви, обвиненным в убийстве папского легата, вместо этого уничтожила молодого человека двадцати четырех лет, который не был осужден или даже обвинен в каком-либо преступлении. Политическая некомпетентность Раймунда-Роже была лишь отчасти причиной его плачевной судьбы. Он стал жертвой затруднительного положения своего дяди, из которого Раймунд смог выбраться, сумев направить крестовый поход против Безье и Каркассона. Но истинным виновником гибели Раймунда-Роже был Арно-Амори, который отказался, вопреки принципам канонического права, принять подчинение виконта в Монпелье. Но кодексы канонического права были составлены на основе предположения, что правители могут и хотят подавлять ересь. Эта политическая истина так и не была понята Иннокентием III, но Арно-Амори прекрасно ее осознавал. Иннокентий был легистом, Арно-Амори — завоевателем. Для того чтобы каноническое право соблюдалось в Лангедоке, необходимо было заменить существующих правителей и перестроить институты власти.

Через месяц после своего избрания Симон де Монфор написал Папе. Он сообщил Иннокентию о победе крестоносной армии и о своем единодушном избрании виконтом Безье и Каркассона, что, как он считал, произошло благодаря вмешательству Бога и Церкви. В знак признания этого факта он предложил ежегодно выплачивать в Рим налог в размере трех денье с домохозяйства (очага). Симон надеялся, что взамен Папа утвердит его и его наследников во владении виконтством, которое, на взгляд людей, воспитанных на условностях феодальной политики, было приобретено незаконным путем.

Письмо Симона не было песней триумфа, и он ясно дал понять, что ожидает от Рима не только моральной поддержки. Он контролировал два значительных города, один из которых представлял собой груду обугленных руин, а другой был полон добычи, но совершенно лишен жителей. Кроме того, около двухсот деревень и городков были заняты армией на марше из Безье или сдались Симону после падения Каркассона. Но удержание им этих мест зависело больше от блефа, чем от реальной силы. Армия, завоевавшая их, ушла, оставив ему для защиты не более тридцати рыцарей, авантюристов, безземельных охотников за удачей и младших сыновей, друзей из окрестностей Монфор-л'Амори. Кроме рыцарей, которых даже современники затруднялись сосчитать, были еще пешие солдаты, но их явно было немного. Все войска Симона не могли насчитывать более 500 человек, и даже они требовали за свои услуги вдвое больше, чем обычно. С такими силами он должен был обеспечивать гарнизонами по крайней мере дюжину важных замков и держать в поле достаточно сильную армию, чтобы противостоять врагам Христа, "которые свободно бродят среди скал и гор этой земли". Раймунд-Роже был мертв, но его войскам позволили покинуть Каркассон живыми, и большая их часть вновь собралась в трех неприступных замках на скалах Терм, Минерв и Кабаре. Их присутствие ощущалось повсюду.

Иннокентий в ответ горячо поздравил нового виконта и подтвердил его избрание. Было обещано подкрепление, как только оно будет найдено. В течение ноября папская канцелярия рассылала просьбы и приказы государям Европы и поручила французским епископам вербовать крестоносцев в своих епархиях с обещаниями индульгенций и привилегий, столь же щедрых, как и для крестоносцев в Святой земле. Императору Оттону Иннокентий с преувеличением хвастался 500 городами, отвоеванными у еретиков. Сподвижников Симона в Каркассоне похвалили за веру и призвали к терпению, пообещав, что в следующем году с севера придет подкрепление и деньги, чтобы погасить задолженность по жалованью. Он мог бы сделать и больше, объяснил Иннокентий Симону, но насущные нужды Святой земли нельзя было игнорировать; латиняне изо всех сил пытались сохранить свою шаткую власть в Константинополе, а Папа уже получал жалобы на то, что индульгенции для альбигойского крестового похода мешают пополнению христианских армий на Востоке.

Однако Папа сделал достаточно для того, чтобы армия Симона постоянно пополнялась свежими крестоносцами с севера. Каждую зиму в течение следующих десяти лет цистерцианцы проповедовали крестовый поход на севере Франции, в Нидерландах и Германии и каждую весну на юг просачивалась непрерывная струйка новобранцев. Небольшие группы крестоносцев приходили и уходили в течение всего лета, служили недолго и уезжали, чтобы их сменили другие. С наступлением зимы вся армия исчезла, оставив Симона с небольшой группой преданных последователей, чтобы сохранить свои завоевания энергией, безжалостностью и блефом, до прибытия в марте следующего отряда рыцарей. Возможно, как заметил сам Иннокентий, медленное продвижение крестового похода было частью чудесного Божьего замысла, чтобы позволить все большему числу северных рыцарей спасти свои души, приняв крест. Но с военной точки зрения все было далеко не так благополучно. Лишь немногие из новобранцев с энтузиазмом относились к этому предприятию. Получив индульгенцию, они стремились как можно скорее вернуться домой. Так что легаты были вынуждены постановить, что никто не может получить индульгенцию, не прослужив по крайней мере сорок дней; но даже сорок дней — это слишком короткий срок, чтобы освоить особые методы борьбы с врагом, который был повсюду вокруг них, и отступал только для того, чтобы появиться снова, когда армия двигалась дальше. Симон никогда не знал более чем на несколько недель вперед, насколько сильной будет его армия. Он никогда не начинал предприятие с уверенностью, что сможет его закончить.

Преследование ереси уже началось в том духе, в котором оно должно было продолжаться. Для тех, кто был назван легатами защитниками ереси и не подчинился в течение сорока дней, были установлены значительные штрафы. В замках, взятых штурмом, их немедленно вешали. Самих еретиков сжигали десятками на огромных кострах из дерева и соломы — наказание, предписанное традицией, которую крестоносцы принесли с собой с севера. Крестоносцы ничего не знали о судебных гарантиях, которые инквизиция должна была привнести в преследование ереси. В Кастре они не могли решить, следует ли сжигать раскаявшихся еретиков вместе с нераскаявшимися, — вопрос, по которому инквизиторы следующего поколения напишут, что "милосердие в таких обстоятельствах предпочтительнее суровости правосудия"; и более приемлемо, добавили они, для слабой и трусливой публики. Но Церковь в 1209 году еще не имела полицейской системы, чтобы преследовать тех, чье раскаяние было неискренним, и Симон приказал умертвить и тех и других. Эти казни были важной частью его цели в Лангедоке. Но несомненно и то, что они ожесточили сопротивление дворянства и сделали врагами Симона многих умеренных католиков.