Чтение онлайн

и по слову и по глазу.

Блок читал старые свои стихи.

А читал он изумительно: только он один и передавал

свою музыку. И когда на вечерах брались актеры, было

неловко слушать.

Ритм — душа музыки, и в этом стих.

Стихи — не для того, чтобы понимать их, и не на­

до понимать, стихи слушают сердцем, как музыку, а ак­

теру — профессиональным чтецам — не ритм, выраже­

ние — все, а выражение ведь это для понимания, чтобы,

слушая стих, лишенные «уха» — мух по-собачьи не

ловили.

410

Про себя Блока будут читать — стихи Блока, а с

эстрады больше не зазвучат — не услышишь, если, ко­

нечно, не вдолбят актеру, что стих есть стих, а не раз­

говоры, а безухий есть глухой.

У Блока не осталось д е т е й , — к великому недоумению

и огорчению В. В. Розанова! - н о у него осталось боль­

ш е — и нет ни одного из новых поэтов, на кого б не

упал луч его звезды.

А звезда его — трепет сердца слова его, как оно би­

лось, трепет сердца Лермонтова и Некрасова — звезда

его незакатна.

И в ночи над простором русской земли, над степью и

лесом, я вижу, горит.

7 ноября 1921

Берлин

КОНСТ. ФЕДИН

АЛЕКСАНДР БЛОК

1

Вот так хочется иной раз бежать в комнату, порог ко­

торой не переступают люди. Заткнуть все щели и скважи­

ны в дверях и окнах, завесить стены коврами, платьем, пок­

рывалами, чтобы никто, никто не слышал, как играешь.

Потому, что на руках моих жесткие выросли ногти, и

пальцы отвыкли от грифа, и легкий смычок — чужой мне.

И потому, что стыдно держать инструмент, когда не

быстры пальцы и не гибки кисти. И жалок, презренен я,

которого руки не пускают передать живущую во мне

песню.

Есть многое в сердце моем о Блоке. Но что это мно­

гое — не знаю. И если скажу словами, которыми дано

мне говорить, кто поверит, что вижу я образ поэта?

Для меня мое видение — содержание. Но руки не

пускают передать его. Слова, за ними фразы, главы за

ними — и содержание утрачено.

Сгусток всего — мыслей, переживаний, взлетов, паде­

ний — вот содержание.

Сгусток всего — это стих.

Как же передать мне свою песню, когда стих не во

власти моей? Разве бежать в комнату, порог которой не

переступают люди? И там, для себя, для одного себя,

сказать, как мне дано?

Потому что слышу уже отовсюду:

— Что же это? Впечатления? Оценка творчества?

Характеристика? Быть может, мемуары?

Не знаю, не знаю.

Знаю только, что о Блоке надо не говорить, а петь.

412

Предрождественские дни девятнадцатого года.

Впервые увидел я его тогда на Литейном.

Чужой в Петербурге, еще пугавшийся его красоты,

благоговел я перед Литейным. Пергаментный стоит там

дом, и черно за старомодным переплетом его рам, и

поблек мрамор старой доски: здесь жил и умер Не­

красов.

Волокут в холодной сыри мешки и узлы, окунают в

дорожной слякоти подолы серых армейских шинелей,

кидаются, прихлобученные непогодью, от стены к стене.

Но со всякой стены вопят плакаты:

«Спасайте революцию!»

И — обалделые, роняя пожитки — бросаются к трам­

ваю, бороздящему железным шлейфом дорогу, виснут на

нем, льнут к исковерканным бокам его.

«Спасайте революцию!»

Страшно россиянам. Бегут.

И до пергамента ли стародавних стен, в которых

умер Некрасов? До того ли, кто был с нами и ушел,

когда слеплены глаза наши и не видим мы, кто с нами?

Потому что так же черно в окнах другого дома и так

же бегут мимо него, заметая шинелями следы друг

друга.

Там, в этом доме, читал Блок 1.

Оторвалась от уличного страха горстка людей, ску­

чилась в холоде крохотной комнатки.

И — так привыкли мы — все в тех же серых шине­

лях, что и на улице: в вечном походе мы вот уж ка­

кой год.

Куда-то неслись мы, призванные спасать, сами ища

спасения, неслись с пожитками, мешками, жалким скар­

бом и забежали, по пути, послушать Блока.

О крушении гуманизма говорил он, о цивилизации,

павшей жертвой культуры.

И казалось, сами слова — крушение, жертва — долж­

ны бы были вселить в нас ужас, как набат во время

пожара. Казалось, в панике, должны мы были броситься

вон из каморки, в слякоть уличного страха, бежать,

цепляться за трамваи, волочить по грязи свои мешки.

Но никто не ушел, пока читал он.

Был он высокий, и страх не окутал его, а кружился

вихрем вокруг ступней его и под ним.

И хорошо было, что он снял с себя шубу, и что паль¬

цы его ровно перебирали листки рукописи, и что был он,

413

как всегда, медлителен и прям: ведь стоял он над всеми,

кто одержим страстью спастись в эти грозные дни.

С мыслью о нем шел я к себе. Впервые за эти годы

шел, а не бежал...

Как ровен был он, как прям был его взор, как целен

образ!

Помню, в солнечный мартовский день в гостях у

Горького.

Улыбался хозяин добрыми углами лица своего, поли­

вал меня теплом синих глаз. Говорил о тех, чей голос

должен я, молодой, слушать. Лепил слова меткие, точные,

от которых становились люди на постах своих, словно

получив пароль разводящего.

Но когда дошел до Блока — остановился, не подыскал