Чтение онлайн

слова. Нахмурился, пошевелил пальцами, точно нащупы­

вая. Выпрямился потом, высокий, большой, поднял голо­

ву, провел рукой широко, от лица к ногам.

— Он такой...

И потом, когда уходил я, заговорили опять о Блоке,

повторил широкий жест свой, и неотделимыми от жеста

казались два слова:

— Он такой...

И, сжимая широкой, бодрящей рукой своей мою руку,

говорил:

— Познакомьтесь, непременно познакомьтесь с ним.

Но не выпало мне это счастье. Я только видел Блока.

Разве это мало?

И когда видел его, останавливался, смотрел ему вслед:

как ровен был он, как прям был его взор, как целен

образ.

1921

2

Александр Блок никогда не был отшельником. Он

отзывался на жизнь с беспощадностью к себе, к есте­

ственной для поэта потребности оставаться наедине с

собой. До него в поэзии никто так не принадлежал миру,

как он, и никто с такой поэтической верой не ска­

зал: «Слушайте музыку революции!»

В блоковском понимании событий было много отвле­

ченного и эстетического. Горький чувствовал это и позже

не раз говорил о своем отчуждении от Блока. Через де-

414

сять лет после того, как на Кронверкском Горький вели­

колепным жестом показал, каким он представляет себе

Блока, он писал мне из Сорренто:

«Мизантропия и пессимизм Блока — не сродни мне,

а ведь этих его качеств — не обойдешь, равно как и его

мистику... Поэзия Блока никогда особенно сильно не

увлекала меня, и мне кажется, что «Прекрасную Даму» —

начало всех начал — он значительно изуродовал, придав

ей свойства дегенеративные, свойства немецкой дамы

XVIII в., а она, хотя и гораздо старше, однако — вполне

здоровая женщина. Вообще у меня с Блоком «контакта»

нет. Возможно, что это — мой недостаток».

Но в годы петербургского общения Горький видел, что

Блок единственный поэт, который мог стоять в ряду с

ним. Горький знал, что Блок обретается в тончайшей

близости к самому сильному движению века, всего в не­

скольких шагах от идеологии революции, и в другом

письме ко мне выразил это очень ясно:

«Гуманизм в той форме, как он усвоен нами от еван­

гелия и священного писания художников наших о рус­

ском народе, о жизни, этот гуманизм — плохая вещь, и

А. А. Блок, кажется, единственный, кто чуть-чуть не по­

нял это».

Не художественные, а жизненные черты сближали

Блока с Горьким. Основной из них была страстность

блоковского отношения к революции. Как великий поэт,

Блок был терзаем мыслями о счастье человечества.

В прошлом никогда не действуя из побуждений моды,

он и после Октября остался чужд политиканству, прямо

и строго глядя в лицо жизни. Он знал, что революция

борется за счастье человека не в фантазии, а практически,

и так же, как Горький, работал в тех формах, какие соз­

давались временем. Он был одним из основателей Боль­

шого драматического театра, много сил отдавая его ново­

му классическому репертуару; он посещал нескончаемые

заседания в Доме искусств, в Союзе поэтов, в Театраль­

ном отделе; он рецензировал рукописи — драмы и стихи.

Он был повседневно на людях. Но каждое его выступле­

ние становилось событием, точно он появлялся из затво­

ра и снимал с себя обет молчания.

Я услышал его первый раз в конце 1919 года. Вы­

мороженная, мрачная комната на Литейном была запол­

нена окоченевшими людьми в шубах и солдатских шине­

лях. Они сидели тесно, словно обогревая друг друга свои-

415

ми неподвижными телами. Единственный человек, по

принятому когда-то обычаю снявший шубу, находился на

кафедре и — без перчаток — спокойными пальцами пере­

вертывал листы рукописи. Это был Блок.

Белый свитер с отвернутым наружу воротом придавал

ему вид немного чужеземный и, пожалуй, морской. Он

читал монотонно, но в однообразии его интонации таи­

лись оттенки, околдовывавшие, как причитанья или сти­

хи. Он показался мне очень прямым и то, что он гово­

р и л , — прямолинейным. Он говорил о крушении гуманиз­

ма, о судьбах цивилизации и культуры. Слова его были

набатом во время пожара, но слушателей, казалось, ско­

вывал не ужас его слов, а красота его веры в них.

Его лицо было малоподвижно, иногда почти мертвен­

но. Шевелились только губы, взгляд не отрывался от бу­

маги. Странная убедительность жизни заключалась в

этой маске.

Я вышел после чтения на улицу, как после концерта,

как после Бетховена, и позже, слушая Блока, всегда пе­

реживал бетховенское состояние трагедийных смен сча­

стья и отчаяния, ликования молодой крови и обреченной

любви и тьмы небытия.

Такое чувство я переживал и тогда, когда слушал

грозную речь Блока «О назначении поэта» и особенно —

когда Блок читал «Возмездие» в Доме искусств. Поэма

была произнесена как признание, из тех, какие высказы­

ваются, наверно, только в предчувствии смерти. Я тогда

увидел Блока очень большим, громадным. И я понял, что

для него искусство было вечной битвой, в которой он

каждое мгновение готов был положить свою душу.

Горький не мог не любоваться им как человеком и

явлением. Но Горький — художник и ф и л о с о ф , — вопреки

своему скептицизму тех лет, жил в совершенно ином,

нежели Блок, жизнерадостном ключе.