Чтение онлайн

Я только раз наблюдал Блока улыбающимся: на од­

ном из заседаний в Доме искусств он устало привалился

к спинке кресла и чертил или писал карандашом в каком-

то альбоме, взглядывая изредка на соседа — Чуковско­

го — и смеясь. Смех его был школьнически озорной, ми­

молетный, он вспыхивал и тотчас потухал, точно являлся

из иного мира и, разочаровавшись в том, что встречал,

торопился назад, откуда пришел. Это не было веселостью.

Это было ленивым отмахиванием от скуки.

416

Февраль принес волнующее переживание, оставившее

по себе память. В годовщину смерти Пушкина Александр

Блок произнес на собрании в Доме литераторов речь

«О назначении поэта».

Речь содержала утверждение трагической роли поэта

и Пушкиным лишь обосновывала главные мысли. Поэт —

сын гармонии, гармония же — порядок мировой ж и з н и , —

это начальное положение придало речи общественную

остроту, исключительную даже для Блока. По виду ярко

логичная, упорядоченная, как все во внешней форме у

Блока, речь не только не укрощала хаоса, она раскрыла

все смятение души, все отчаяние поэта. Она завершалась

безотрадным выводом, что конечные цели искусства «нам

не известны и не могут быть известны». И хотя в ней

повторялись такие слова, как «веселые истины», «веселое

имя Пушкин», «забава», «здравый смысл», она создала

впечатление обреченности искусства и с ним — самого

Блока.

В этом смятении, в этом отчаянии Блок был, сказал

бы я, прекрасен: такой же малоподвижный, как всегда,

прямой, с лицом-маской, чуть окрасившимся от прилива

крови, такой же тихий. Но тишина его слов прозвучала

криком. И еще: тоска мучительной зависти слышалась

в том, как он произносил имя Пушкина — не мелкой

зависти обойденного, конечно, ибо даже рядом с величием

Пушкина Блок не был мал, а той невольной зависти, ка­

кую боль должна испытывать к здоровью.

Блоку недоставало веселости, как воздуха, легкости,

как воды, и он говорил об этом с тоскою:

«Пушкин так легко и весело умел нести свое творче­

ское бремя, несмотря на то, что роль поэта — не легкая и

не веселая; она — трагическая...»

Когда в душной передней толпились около вешалок,

тесня со всех сторон Блока, к нему протолкался старый

публицист, из тех, что составляли внутренний лик Дома

литераторов. С очевидным удовлетворением, но с болез­

ненной миной он посочувствовал Блоку:

— Какой вы шаг сделали после «Двенадцати», Алек­

сандр Александрович!

— Н и к а к о г о , — ровно и строго отозвался Б л о к . —

Я сейчас думаю так же, как думал, когда писал «Две­

надцать».

Он сказал это так, что искусителю не пришло в голо­

ву его оспаривать. Возможен ли был с ним спор вообще,

14 А. Блок в восп. совр., т. 2 417

даже если бы спорщиком оказался человек более чуткий,

нежели всплывший около вешалок Дома литераторов?

Блок был целен: он слушал музыку мира, нераздельную

с музыкой революции, и для него это была единая жизнь

поэта, трагедия, которая продолжалась, которая подходи­

ла к концу. Все, что он писал до исхода своих дней, пи­

салось так же, как « Д в е н а д ц а т ь » , — с неотступной стра­

стью и с непреходящей печалью сердца.

Раз поздно вечером на каком-то заборе по соседству

с газетами мне бросилась в глаза мокрая от клея малень­

кая афиша. Невзрачный зеленовато-серый клок бумаги,

наверно, не остановил бы внимания, если бы не траурная

рамочка, его окаймлявшая, и если бы не одно слово,

напечатанное покрупнее: «Блок». Я подошел к афише и

не помню, сколько раз принимался прочитать ее как сле­

дует, от начала до конца, и все никак не мог, возвраща­

ясь к началу и опять где-то застревая. Смысл афиши был

уловлен сразу, но мне, вероятно, хотелось считать, что я

его не понял.

ДОМ ИСКУССТВ, ДОМ УЧЕНЫХ, ДОМ ЛИТЕРАТОРОВ,

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БОЛЬШОЙ ДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР,

ИЗДАТЕЛЬСТВА «ВСЕМИРНАЯ ЛИТЕРАТУРА»,

ГРЖЕБИНА И «АЛКОНОСТ»

ИЗВЕЩАЮТ, ЧТО 7 АВГУСТА В 101/2 ЧАСОВ УТРА

скончался

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ БЛОК

Вынос тела из квартиры (Офицерская, 57, кв. 23)

на Смоленское кладбище состоится в среду

10 августа, в 10 часов утра.

О том, что Блок тяжело болен, говорилось давно и с

волнением, но смерть поразила всех. Была в ней не

только присущая смерти неожиданность физического ис­

чезновения и было не только то, что опять великим рус­

ским поэтом «не прейден» какой-то предел — Блок умер

м о л о д ы м , — но странно ощутилось, что с Блоком отошла

прежняя, старая эпоха, та, которая, дожив до революции,

сделала шаг в ее владения, как бы показав, куда надо

идти, и упала, обессиленная тяжестью своего дальнего

пути. Стало очевидно, что уже никто оттуда не сделает

такого шага, а если повторит его, в том не будет подоб-

418

ного мужества и подобной тоски о правде будущего, ка­

кие проявил Александр Блок. Множеством людей пони­

малось, что теперь высшие поэтические ожидания пере­

лагаются на будущее. Но каждый равно чувствовал, что

Блок не уносит с собою в могилу трагедию прошлого, но

оставляет нам ее в живое поучение, как наследие исто­

рии, и это означает, что он бессмертен.

И вот последний земной день Блока — очень синий,

ослепительный, до предела тихий, словно замерший от

удивления, что в мире возможна такая тишина. Гроб не