Чтение онлайн

нулся счастливой улыбкой 11.

Здесь не было ни малейшей рисовки, так как ни

к какой позе он органически был не способен. Я за всю

жизнь не встречал человека, до такой степени чуждого

лжи и притворству. Пожалуй, это было главной чертой

его личности — необыкновенное бесстрашие правды. Он

как будто сказал себе раз навсегда, что нельзя же бороть­

ся за всенародную, всемирную п р а в д у , — и при этом

лгать хоть в какой-нибудь мелочи. Совесть общественная

сильна лишь тогда, если она опирается на личную со­

в е с т ь , — об этом говорил он не раз.

Эту беспощадную правдивость Александра Александ­

ровича мне пришлось испытать на себе. В 1921 году

в одном из ленинградских театров был устроен его тор­

жественный вечер 12. Публики набилось несметное мно­

жество. Мне было поручено сказать краткое слово о нем.

Я же был расстроен, утомлен, нездоров, и моя речь

провалилась. Я говорил и при каждом слове мучительно

чувствовал, что не то, не так, не о том. Блок стоял

за кулисой и слушал, и это еще больше угнетало меня.

Он почему-то верил в эту лекцию и многого ждал от нее.

Скомкав ее кое-как, я, чтобы не попасться ему на глаза,

убежал во тьму, за кулисы.

Он разыскал меня там и утешал, как опасно больного.

Сам он имел грандиозный успех, но всею душою

участвовал в моем неуспехе: подарил мне цветок из под-

232

несенных ему и предложил сняться на одной фотографии.

Так мы и вышли на снимке — я с убитым лицом, а он —

с добрым, очень сочувственным: врач у постели больного.

Когда мы шли домой, он утешал меня очень, но за­

мечательно — и не думал скрывать, что лекция ему не

понравилась.

— Вы сегодня говорили н е х о р о ш о , — сказал о н , — очень

слабо, невнятно... совсем не то, что прочли мне вчера.

Потом помолчал и прибавил:

— Любе тоже не понравилось. И маме...

Верно сказала о нем артистка Веригина: «У Блока

совершенно отсутствовала манера золотить пилюлю» 13.

Даже из сострадания, из жалости он не счел себя вправе

отклониться от истины. Говорил ее с трудом, как принуж­

даемый кем-то, но всегда без обиняков, откровенно.

И мне тогда же вспомнился один давний его разговор

с Леонидом Андреевым. Леонид Андреев был почитате­

лем Блока и любил его поэзию до слез. Как-то в Вам-

мельсуу я пошел с Андреевым на лыжах, и он неподале­

ку от станции Райвола рухнул в снег и не встал, а когда

я попробовал помочь ему встать, оттолкнул мою руку и

повторил со слезами:

И матрос, на борт не принятый,

Идет, шатаясь, сквозь буран.

Все потеряно, все выпито!

Довольно — больше не могу... 14

И назвал эти стихи гениальнейшими. Блок знал о

пылкой любви Леонида Андреева, и все же, когда Анд­

реев, еще раз выразив ему свои восторги пред ним, спро­

сил его при мне на премьере одной своей пьесы 15,

нравится ли ему эта пьеса, Блок потупился и долго

молчал, потом поднял глаза и произнес сокрушенно:

— Не нравится.

И через несколько времени еще сокрушеннее:

— Очень не нравится.

Как будто чувствовал себя виноватым, что пьеса ока­

залась плохой.

И всегда он говорил свою правду напрямик, не счи­

таясь ни с чем. <...>

Может быть, все это мелочи, но нельзя же делить

правду на большую и маленькую. Именно потому, что

Блок привык повседневно служить самой маленькой,

житейской, скромной правде, он и мог, когда настало

время, встать за правду большую.

233

Много нужно было героического правдолюбия ему,

аристократу, эстету, чтобы в том кругу, где он жил, за­

явить себя приверженцем нового строя. Он знал, что это

значит для него — отречься от старых друзей, остаться

одиноким, быть оплеванным теми, кого он любил, отдать

себя на растерзание своре бешеных газетных борзых,

которые еще вчера так угодливо виляли хвостами, но я

никогда не забуду, какой счастливый и верующий он

стоял под этим ураганом проклятий. Сбылось долгождан­

ное, то, о чем пророчествовали ему кровавые зори. В те

дни мы встречались с ним особенно часто. Он буквально

помолодел и расцвел. Оказалось, что он, которого многие

тогдашние люди издавна привыкли считать декадентом,

упадочником, словно создан для борьбы за социальную

правду.

«Слов неправды говорить мне не п р и х о д и л о с ь » , —

писал он Монахову в год своей смерти; 16 и кто из пи­

сателей его поколения, оглядываясь на свой жизненный

путь, мог бы то же самое сказать о себе?

Многие долгое время не замечали в нем этого бесстра­

шия правды. Любили в нем другое, а этого почему-то не

видели. Увидели только тогда, когда он мужественно

встал один против всех своих близких с поэмой «Двена­

дцать», с беспощадно-правдивой статьей «Интеллигенция

и Революция», а между тем такое мужество борца и вои­

теля было свойственно ему в течение всей его жизни. <...>

5

Осенью восемнадцатого года Горький основал в Ле­

нинграде издательство «Всемирная литература» и пригла­

сил Блока участвовать в ученой коллегии издательства.

Александр Александрович вошел в эту коллегию не сра­

зу — насколько я помню, с зимы 17. В коллегии работал

и я. Работа велась под председательством Горького и го­

рячо захватила всех нас.

С каждым днем я взволнованно чувствовал, что доброе

расположение Блока ко мне возрастает. В то время я по