Чтение онлайн

говорящими по-человечески, мы хотим...»

Я забыл сказать, что в последние годы жизни — с

1919 года — Блок был одним из директоров петроград­

ского Большого театра, председателем его управления.

Всей душой он прилепился к театру, радостно работал

для него: объяснял исполнителям их роли, истолковывал

готовящиеся к постановке пьесы, произносил вступитель­

ные речи перед началом спектаклей, неизменно возвышал

и облагораживал работу актеров, призывал их не тратить

себя на неврастенические «искания» и дешевые «новше­

ства», а учиться у Шекспира и Шиллера.

«В сладострастии « и с к а н и й » , — говорил он им в, одной

из своих речей (5 мая 1920 г о д а ) , — нельзя не устать;

горный воздух, напротив, сберегает силы. Дышите же,

дышите им, пока можно; в нем — наша защита... Вы

вашим скромным служением великому бережете это ве­

ликое; вы, как ни страшно это сказать, вашей самоотвер­

женной работой спасаете то немногое, что должно быть

и будет спасено в человеческой культуре».

Актеры любили своего вдохновителя. «Блок — наша

с о в е с т ь » , — говорил мне режиссер А. Н. Лаврентьев. «Мы

чтили его по третьей з а п о в е д и » , — сказал знаменитый

артист Н. Ф. Монахов. Блок чувствовал, что эта любовь

непритворная, и предпочитал среду актеров литературной

среде. Особенно любил он Монахова. «Это великий ху­

д о ж н и к , — сказал он мне во время поездки в Москву (в

устах Блока то была величайшая похвала, какую может

воздать человек ч е л о в е к у ) . — Монахов — железная воля.

Монахов — это — вот» (и он показал крепко сжатый

кулак). Я помню его тихое восхищение игрою Монахова

в «Царевиче Алексее» и в «Слуге двух господ». Мы си­

дели в его директорской ложе, и он простодушно огля­

дывался: нравится ли и нам? понимаем ли? — и, видя,

245

что мы тоже в восторге, успокоенно и даже благодарно

кивал нам. Успехи актеров он принимал очень близко к

сердцу и так радовался, когда им аплодировали, словно

аплодируют ему.

6

Тогда об этом никто не догадывался, да и мне это

было в те годы н е я с н о , — но теперь, когда его жизнь ото­

двинулась в далекое прошлое, я, вспоминая многие по­

дробности тогдашних наших встреч и бесед, прихожу

к убеждению, что с самого начала 1920 года его

силы стал подтачивать какой-то загадочный, неизлечи­

мый недуг, который и свел его так скоро в могилу. Мы

видели его глубокую скорбь и не понимали, что это

скорбь умирающего. Когда в последний раз он был в

Москве и выступил в Доме печати с циклом своих стихов,

на подмостки взошел вслед за ним какой-то ожесточен­

ный «вития» и стал доказывать собравшейся публике,

что Блок, как поэт, уже умер 26.

— Я вас спрашиваю, где здесь динамика? Это стихи

мертвеца, и написал их мертвец.

Блок наклонился ко мне и сказал:

— Это правда.

И хотя я не видел его, я всею спиною почувствовал,

что он улыбается.

— Он говорит правду: я умер.

Тогда я возражал ему, но теперь вижу, что все эти по­

следние годы, когда я встречался с ним особенно часто и

наблюдал его изо дня в день, были годами его умирания.

Болезнь долго оставалась незаметной. У него еще хвата­

ло силы таскать на спине из дальних кооперативов ка­

пусту, рубить обледенелые дрова, но даже походка

его стала похоронная, как будто он шел за своим соб­

ственным гробом. Нельзя было без боли смотреть на эту

страшную неторопливую походку, такую величавую и

такую печальную.

Его творческие силы иссякли. Великий поэт, вопло­

щавший чаяния и страсти эпохи, он превратился в рядо­

вого поденщика: то составлял вместе с нами каталоги

для издательства Гржебина, то с головой уходил в редак­

тирование переводов из Гейне, то по заказу редакционной

коллегии деятелей художественного слова писал рецензии

о мельчайших поэтах, которых не увидишь ни в какой

246

микроскоп, и таких рецензий было много, и работал он

над ними усидчиво, но творческий подъем, всегда одушев­

лявший его, сменился глубочайшей депрессией.

Особенно томило его то, что он не может найти в себе

силы закончить работу над своей поэмой «Возмездие»;

вторая глава так и осталась неоконченной, а четвертая

даже не была начата 27.

И это не потому, что у него не было времени, и не

потому, что условия его жизни стали чересчур тяжелы,

а по другой, более грозной причине. Конечно, его жизнь

была тяжела: у него даже не было отдельной комнаты

для занятий; часто из-за отсутствия света он по неделям

не прикасался к перу. И едва ли ему было полезно хо­

дить почти ежедневно пешком такую страшную даль —

с самого конца Офицерской на Моховую, во «Всемирную

литературу». Но не это тяготило его. Этого он даже не

заметил бы, если бы не та жестокая тоска, которая ис­

подволь подкралась к нему.

Я спрашивал у него, почему он не пишет стихов. Он

постоянно отвечал одно и то же:

— Все звуки прекратились. Разве вы не слышите, что

никаких звуков нет?

«Новых звуков давно не с л ы ш н о , — говорил он в

письме ко м н е . — Все они притушены для меня, как, ве­

роятно, для всех нас... Было бы кощунственно и лживо

припоминать рассудком звуки в беззвучном простран­

стве».

Прежде пространство звучало для него так или иначе,

и у него была привычка говорить о предметах: «Это му­