Чтение онлайн

Воспоминания трехлетней давности привели Казарина в чувство, его мозг вновь заработал, быстро просчитывая все варианты.

– Почему же вы так доверяли Когану? Ведь он вас мог и обмануть, и предать.

Герман Степанович выдержал еще одну театральную паузу и вкрадчиво произнес:

– Двоюродные братья не предают.

После истории с отцом Лешка был готов к любому повороту. Но что Коган и Варфоломеев – братья, – это уж слишком.

«А может, старик спятил?» – пронеслось у него в голове. Поэтому Лешка усмехнулся и вдруг выпалил: – Все вы врете. И про Когана, и про отца. Так ведь, Герман Степанович?

Но колючий взгляд Варфоломеева отрезвил его. Лешка перестал улыбаться и недоверчиво спросил:

– Что ж вы тогда возились целых двадцать лет?

Лицо Варфоломеева-Шпеера перекосила злоба.

– Было две причины задержки. Одна из них, Алеша, в твоем кулаке.

Казарин разжал ладонь, алмаз засверкал, отбрасывая яркие лучи в разные стороны. Не сводя глаз с камня, Варфоломеев продолжил рассказ:

– Главную семейную реликвию – золотой жезл с двумя вставленными в него изумительными алмазами – мой отец успел разделить на две части. Первый камень в конце концов попал в Алмазный фонд. Его-то и везли несколько лет назад на выставку в Ленинград. На этот камень мы и навели уголовников…

– А как вы узнали, когда и куда будет вывезена коллекция?

Герман Степанович лукаво прищурился.

– Помогла твоя наводочка. Помнишь, вы с Танькой нашли место, где можно было слышать разговоры в верхних кабинетах? Я сходил туда, все проверил и мысленно сказал вам спасибо. Вот так однажды я и услышал, как в кабинете директора Алмазного фонда о перевозке коллекции в Ленинград толковали. Я все рассчитал и для алиби лег в госпиталь на лечение… У нас все получилось, но ты, Лешка, все карты нам спутал тогда. Алмаз вернули в хранилище, и я вновь вынужден был ждать. Правда, оставался еще один камень. Но вот его следы затерялись. Вернее – следы пресс-папье с фамильным гербом на ручке, в тайнике которого мои родители успели спрятать алмаз. Долго я искал его. Даже надежду потерял. И только сейчас, вместе с другими готовя архивы и запасники Кремля к эвакуации, наткнулся на акт вскрытия сейфа Свердлова в тридцать пятом году. Среди предметов, изъятых из него, оказалось и пресс-папье с нашим гербом. Узнать о том, что Панин поставил пресс-папье у себя на полку в кабинете, для меня не представляло особого труда. Секретари и уборщицы – лучший источник информации…

– Герман Степанович, вернее, господин барон, а зачем же вы убили Панина? И на какой черт вам понадобился план эвакуации культурных ценностей Кремля?

– Убивать Панина я не собирался. Но в ту ночь он неожиданно вернулся в кабинет. А план эвакуации я схватил случайно, не хотел оставлять отпечатки пальцев на пресс-папье, которое после изъятия алмаза таскать с собой, естественно, не собирался. Вот и завернул реликвию в первую попавшуюся бумагу.

Лешка не видел, что во время своего рассказа старик незаметно опустил руку в карман. На последних словах с Варфоломеевым произошла удивительная метаморфоза. До этого скромный и благообразный старик, к которому, кроме сожаления и симпатии, ничего нельзя было испытывать, выпрямил сгорбленную спину, его лицо превратилось в жесткую маску, а движения приобрели расчетливую траекторию: Варфоломеев занес нож, но резкий окрик заставил его дрогнуть.

– Пригнись! – В дверях каморки стоял Владимир Константинович.

Лешка инстинктивно пригнулся, и клинок пролетел в нескольких сантиметрах от его головы.

А дальше был бой двух стариков. Удар, блок, захват, прыжок, еще один удар – все это со стороны напоминало удивительный, ни на что не похожий танец. Лешка, который ничего, кроме бокса, в своей жизни не видел, следил за этим невиданным доселе поединком как зачарованный…

– Лешка! – Крик отца вернул его к действительности.

Варфоломеев, успевший вырвать из стены нож, стоял напротив Владимира Константиновича. До рокового броска оставались доли секунды. Поэтому Лешка схватил первую попавшуюся старинную вазу и обрушил ее на голову Германа Степановича…

Когда Варфоломеев пришел в себя, первое, что он увидел, – отца и сына Казариных, молча сидевших напротив.

– Не повезло… рука дрогнула… – прошептал Герман Степанович, отер кровь с губы и огляделся. – Ну что, капитан Татищев, теперь у нас с вами две дороги: либо к кремлевской стенке, либо делим все и разбегаемся, – пробормотал вдруг Варфоломеев. – Я все поделю, по-честному…

Алексей разжал кулак.

– И даже его?

– Отдай! – прошептал еле-еле Варфоломеев и протянул дрожащую руку.

– Сидеть! – тихо, но тоном, не терпящим возражений, скомандовал Владимир Константинович, после чего взял алмаз из руки сына. Он долго смотрел на камень, а затем поднял глаза на Варфоломеева: – И все это – из-за него?!

– Отдай, умоляю, отдай!

Казарин-старший с омерзением сжал зубы.

– Не суетись, Герман. Это ведь так на тебя не похоже.

Варфоломеев затих, сплюнул кровь и зло спросил:

– Ну и что вы со мной сделаете?

Владимир Константинович посмотрел бывшему другу в глаза.

– Ты убийца, и что с тобой делать – решит суд.

Варфоломеев ядовито рассмеялся:

– Н-е-т, я не убийца…

– Скажите это Панину и Шумакову, – выдохнул Лешка.

Глаза старика опять заблестели ненавистью.

– Кому?! – Герман Степанович подался вперед, но, увидев, как Казарин-старший сжал в руке нож, снова обмяк. – Да вы ничего не поняли. Если бы эти слизняки после вскрытия сейфа все сдали государству – все без утайки, – ничего бы этого не было! Считайте, что моей рукой водило правосудие.

Владимир Константинович схватил Варфоломеева за отворот тужурки.

– Ты хочешь сказать, что все это делал во имя справедливости?

– «Справедливость», – презрительно передразнил его Герман Степанович. – Что ты о ней знаешь?

Много мне дала твоя справедливость? Такие, как они, отняли у меня все: родителей, жену, детей, семейные реликвии, Родину.

Лицо Владимира Константиновича передернулось. Он отпустил ворот тужурки Варфоломеева и брезгливо вытер руку.

– Да и какая это, к черту, родина? – не унимался Герман Степанович. – Ни ты, ни я, ни он ей больше не нужны. Плевать она хотела на нас. Завтра-послезавтра немцы тебе покажут, что такое родина.

При этих словах Казарин-старший судорожно сжал левой рукой лезвие ножи.

– Не смей произносить это слово своим поганым языком! Не смей, слышишь?!

На руке выступила кровь, но он этого не заметил.

– Ты хочешь, чтобы я ответил тебе, что такое Родина? Так я тебе отвечу…

Варфоломеев презрительно хмыкнул:

– Не надо учить меня Родину любить, Володя. У меня она осталась там, а ты вот вписался… – Герман замолчал и вдруг добавил: – Значит, все-таки стенка? – Он неожиданно повернулся и подмигнул своему бывшему любимцу. – Ну что, Алешка, папа твой сделал свой выбор.

Владимир Константинович молчал и не сводил внимательных глаз с Варфоломеева, контролируя каждое движение старого сослуживца. Он понимал, с кем имеет дело. И тут Алексей внимательно посмотрел на отца и вдруг протянул старику алмаз:

– Забирайте! Забирайте и уходите.

Не поверивший своему счастью Варфоломеев-фон Шпеер нерешительно протянул руку и схватил камень. Владимир Константинович побледнел и, посмотрев на сына, тихо спросил:

– Ты… подумал?

Лешка утвердительно кивнул.