Чтение онлайн

— Значит, все это правда? — тихо спросила я, забирая его руки себе и легонько сжимая их. — Сияние в небе в ночь твоего рождения и парад планет? Ты думаешь… думаешь, это в самом деле может что-то значить?

— Я верил в это, когда был ребенком, — помолчав, ответил омега. — И очень хотел порадовать отца и быть тем, кого он во мне видел. Стать тем, кто оправдает его надежды и все его усилия. Я… очень старался, сестренка. Стать выше, сильнее, быстрее. Стать альфой, которым… не смог родиться на самом деле. А потом я просто перестал понимать, что из всего этого было правдой, а что он только придумал. Я был особенным, потому что мой отец хотел в это верить. А все остальное просто… совпадения. Наверное. Я не знаю. Иногда внутри так много всего, и оно… гудит в ушах, я просто перестаю слышать сам себя. Мне больно в голове, когда я слишком много думаю об этом. — Он скривился, закусив нижнюю губу, а я успокаивающе погладила его по плечу.

Я уже давно подметила, как порой резко менялась его речь — от почти детского разрозненного лепета, напоминающего бред, до очень здравых и осмысленных рассуждений. Иногда Медвежонок казался мне существом совершенно не от мира сего, а порой я видела в нем самого обычного подростка, который изо всех сил старается определить свое место в мире, тычется вслепую туда-сюда и пока сам толком не понимает ни своих чувств, ни желаний.

— Я не знаю, что твой отец говорил тебе или чего ждал от тебя, но точно знаю, что для меня ты самый особенный мальчик в мире, — с чувством проговорила я. — И что мы обязательно со всем справимся, если будем держаться вместе. Ты сам так говорил, разве нет? Все будет так, как должно быть, даже если будет иначе.

Вдыхая его теплый одуванчиковый запах и гладя мягкие волосы, я старалась не думать о том, что, возможно, у этой истории уже был свой предопределенный конец. И кто вообще может гарантировать, что он счастливый? Если судьба в самом деле существует, то с чего мы взяли, что она ведет нас к чему-то хорошему? Вдруг все эти знаки, совпадения и пересечения разных жизней в пространстве это декорации для трагедии, а не для приключения? Я ненавидела эти мысли и то, как без спросу они появлялись у меня в голове, и все, что было мне под силу, это оградить от них парнишку, что так доверчиво искал во мне опору и поддержку. Точно так же, как я сама всегда искала ее в Йоне. Он тоже всегда обещал мне, что со всем разберется и что все будет хорошо, и меня успокаивали его обещания и его крепкие объятия. Но, может быть, за ними скрывалась та же неуверенность, что сковывала и меня сейчас. Неуверенность в неминуемом исходе, но твердая решимость приложить все силы, чтобы защитить тех, кто мне дорог. Кажется, именно так это и работало.

Обернувшись на звук открывшейся двери, я увидела самого альфу. По его лицу сложно было понять, каким был итог разговора, но у меня все равно предательски засосало под ложечкой.

— Что сказал твой отец? — негромко спросила я.

— Немного удивился моему звонку. Сказал, что только сегодня днем общался со своим другом по этому поводу, и я буквально опередил его, позвонив первым.

У меня по спине пробежал холодок, и я шумно выдохнула, ощущая, как сердце ускорило свой бег.

— Сестренка, что такое? — спросил Медвежонок, отрывая голову от моего плеча.

— Мне это не нравится, — отрывисто отозвалась я. — Мне не нравится, что все это происходит одновременно, мне не нравится чувство, будто я зверь, которого загоняют в ловушку. Слишком… много совпадений, вам не кажется?

— Ты драматизируешь, маленькая омега, — возразил Йон. — Медвежонок не стал сыном кардинала только потому, что нам с тобой понадобилось его увидеть. Он был им всегда.

— Вот именно! — немного нервно воскликнула я. — Был всегда, но узнали мы об этом именно сейчас, когда попросили твоего отца найти для нас способ попасть к нему. Одно к одному, как ты не видишь? Это как Хана и Йон, единица и ноль. Это неправильно, это пугает меня до безумия.

— Почему? — Альфа присел передо мной на корточки, положив свои теплые ладони мне на колени и внимательно всматриваясь в мое лицо.

— Я не знаю, я… я как будто еду в машине, у которой отказали тормоза. — Я встряхнула головой, гоня прочь назойливые мысли. — Что сказал Дуглас? Что ему удалось узнать?

— Кардинал собирается на выходных посетить один из городских соборов и выступить там с речью. Ничего особенного, просто рутинный выезд, но отец обещал договориться, чтобы нас пустили внутрь до того, как начнется основное действо.

— Насколько это безопасно? — с замирающим сердцем спросила я, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Кардинал не возит с собой вооруженную охрану, если ты об этом, но ему это и не нужно, я полагаю, — выразительно заметил Йон, и я прекрасно понимала, о чем он говорит. Если даже рядовой священник вроде отца Горацио был способен в свое время практически поставить на колени полную аудиторию слушателей, то кто-то уровня кардинала, наверное, мог одним лишь своим запахом заставить неугодного ему собеседника лишиться чувств или еще что похуже. Даже мой альфа со всеми своими навыками был в сравнении с ним просто заигравшимся детенышем, тявкающим на большого взрослого зверя. Про нас с Медвежонком и говорить не стоило. И даже если каким-то чудом мы смогли бы обезопасить себя от влияния его феромонов, в храме почти наверняка было полно послушников вроде тех двоих, что в свое время конвоировали нас из Церкви Святой Изабеллы до квартиры Джен. Ну и не стоило забывать о том простом факте, что нас с Йоном, вероятно, все еще разыскивали, и мы до сих пор не знали масштабы этих поисков, а также всех, кто был в них вовлечен.

— Это все равно что лезть в змеиное гнездо, — резюмировала я. — Нужно хорошенько все продумать — план отхода и… остальное.

— Не волнуйся, сестренка, — вдруг проговорил Медвежонок, теперь уже сам ободряюще обнимая меня за плечи. — Я уже сказал, что не боюсь его. Я с ним справлюсь, доверься мне.

— Ты уверен? — с сомнением нахмурил брови Йон.

— Я знаю, чего он боится. И я знаю, что моя сила не в моем теле или запахе. А в том, что я та часть его прошлого, от которой ему не удалось вовремя избавиться. Вот, я все настроил в телефоне для записи. Куда мне сесть?

Мы усадили его рядом с торшером, потому что свет за окном уже почти погас, и я какое-то время похлопотала рядом с парнишкой, слегка замазав тональным кремом его синяк и уложив челку так, чтобы она прятала опухший после удара глаз. На мгновение вспомнила, как Ория красила меня перед тем злополучным вечером в казино Красной Лилии, но поспешно прогнала эту мысль прочь. Вспоминать о существовании второго фронта сейчас было исключительно деморализующе.

Йон, выбрав ракурс поудачнее, кивнул Медвежонку, предлагая ему начать, но тот заговорил не сразу, сперва просто смотрев в камеру и будто пытаясь разглядеть кого-то по ту сторону объектива.

— Меня зовут Дани Боро, — наконец начал он. — Три года назад мой отец, кардинал Фердинанд Боро, приказал убить меня.

Он говорил несколько минут, иногда замолкая, чтобы собраться с мыслями, а иногда буквально захлебываясь словами. О своем детстве, о том, как много было возложено на него надежд, и о том, в какую ярость пришел его отец, когда узнал, что его сын не был альфой. Более того — что он родился гендерно нечистым. Он говорил о том, чего никак не мог знать посторонний, упоминал персонажей, события и обстоятельства, о которых не было известно никому, кроме членов семьи кардинала и, возможно, его приближенных. И даже если простому народу всегда можно было сказать, что все это выдумки и блеф, то вот на остальных кардиналов эта запись произвела бы нужное впечатление, раз и навсегда поставив крест на карьере Боро и, вероятно, лишив его не только возможности стать следующим Иерархом, но и нынешнего сана.

И самая горькая ирония этой ситуации заключалась в том, что негодование его товарищей обрушилось бы на него не из-за того, что он приказал убить сына, а по той самой причине, почему он вообще решился на это — из-за его сущности, запаха и природы. Кардинал не мог иметь сына-омегу, это противоречило всем церковным канонам и всему, во что нас заставляли верить на протяжении долгих веков. Церковь брала на себя право судить нас за нашу «безнравственность» именно потому, что провозгласила саму себя свободной от греха, а значит и от его последствий. Они порицали, отвергали и открыто презирали таких, как Джен и Медвежонок, называли их «ошибкой природы», последствием грехов и распутства их родителей — обычно матерей, ведь только омегам было запрещено проявлять свою сексуальность иначе, кроме как в союзе с мужем-альфой и только во имя продолжения рода. Тот факт, что даже высшие саны Церкви не были застрахованы от подобного, ставил под угрозу не просто судьбу одного конкретного кардинала, он опасно расшатывал саму основу того общества, в котором мы привыкли жить.