Чтение онлайн

— …Если вы смотрите эту запись, значит меня, возможно, уже нет в живых, — подвел итог своей речи Медвежонок. — А значит все, что я могу дать вам сейчас, это правда. Я Дани Боро, я был жив все эти годы, и я — омега. Я горжусь тем, кто я есть, и я благодарен за ту жизнь, что мне удалось прожить вдали от моего отца, потому что я нашел здесь настоящую семью, которая приняла меня и научила любить и бороться за то, что тебе дорого. Я… очень надеюсь, что никто никогда не увидит эту запись, потому что… мне совсем не хочется умирать ради этого. Я хочу… пожить с ними еще немного. Еще… хотя бы немного. — Он перевел взгляд на меня и Йона, и я почувствовала, как непрошеные слезы защипали глаза.

Альфа вздохнул и остановил запись, позволив мне нырнуть обратно на кровать и прижать к себе не менее эмоционально возбужденного Медвежонка. Обнимаясь и переплетаясь запахами, мы от души поревели несколько минут, пока Йон с непроницаемым выражением лица сохранял видео на нескольких разных носителях, чтобы в случае чего иметь под рукой копию. Выпустив пар, мы с Медвежонком задремали, и уже позже, сквозь сон, я ощутила, как меня кто-то обнимает со спины, немного ревниво оттягивая от чрезмерно оплетшего меня собой парнишки.

— Йон, все…

Я не договорила, потому что мой хриплый шепот был почти мгновенно заглушен настойчивым глубоким поцелуем, от которого у меня по всему телу словно бы разбежались колкие электрические змейки. Я ощутила его руки у себя на бедрах, сжимающие их сквозь мягкую ткань домашних штанов, и сдавленно замычала, слабо пытаясь сопротивляться его напору.

— Не… здесь… он же…

— Он спит, Хана.

— Он проснется, если ты не перестанешь!

— Тогда тебе стоит вести себя потише, маленькая омега. — Альфа продолжил целовать меня, переключившись на мою шею и слегка покусывая кожу над моей ароматической железой, отчего меня буквально до судорог в спине простреливало от неконтролируемых вспышек возбуждения.

— Это как-то… неправильно… так не должно быть… — шептала я, тщетно стараясь сбросить с себя его тяжелое, словно бы каменное тело. — Йон, пожалуйста… — Это должно было прозвучать возмущенно, но отчего-то вышло совсем наоборот.

— Когда ты начинаешь умолять, у меня мозги напрочь отключаются, — предупреждающе прорычал он.

Я чувствовала это в его резком запахе — эмоциональное напряжение, настойчиво требующее разрядки. Только в отличие от нас с Медвежонком оно проявилось не в слезах, а в несколько иных порывах. И хотя я по-прежнему считала, что он выбрал плохое время и место, отказать ему у меня не выходило. По крайней мере, отказать достаточно убедительно. Каждый раз он накатывал на меня, словно горячая приливная волна, что сметала все на своем пути. Я растворялась в его желании, в его настойчивости, в его силе и запахе. Он владел мною на том уровне, о котором, возможно, сам и не помышлял, но это уже давно перестало меня пугать. Я принимала эту восхитительную неизбежность с покорностью и восторгом, забывая обо всем.

Сегодня он был нетерпелив и даже немного грубоват, но, признаюсь, мне и самой было не до нежностей. Перевернув меня на живот, он привычно навалился сверху, притягивая к себе мои бедра и сжав зубы на моем плече. Когда он толкнулся в первый раз, сразу заполнив меня до упора и не дав времени привыкнуть к ощущениям внутри, с моих губ сорвался протестующий, изнемогающий стон, и секунду спустя его ладонь категорично накрыла мои губы.

— Тише, маленькая омега, не разбуди его, — услышала я его шепот и могла поклясться, что слышу нотки разбойничьего веселья в голосе альфы. — Будь хорошей девочкой.

Быть хорошей девочкой рядом с ним не получалось категорически и от слова совсем. Я могла быть сколько угодно рассудительной, сдержанной и сосредоточенной на деле, когда горел свет и Йон сдерживал свой запах. Но в темноте, окутанная и придавленная им к постели, я превращалась в ту, за кого считали всех омег без исключения — течную самку, которая мечтала только о том, чтобы ее мужчина не слишком сдерживался и отымел ее как следует.

От его сильных, постепенно ускоряющихся движений у меня в голове все искрило и взрывалось, и я, как и всегда, не могла поверить в то, что бывает так хорошо. Что секс, который ведь был в моей жизни и до него, может быть почти священнодействием — видимо, тем самым, о котором так любила проповедовать Церковь. Альфы и омеги, мы в самом деле были рождены друг для друга. Их твердость и наша мягкость, их настойчивость и наша покорность, их ярость и наша чувственность. Я любила его — о, Великий Зверь, как я любила его!

Не сдержавшись, я надавила на его ладонь, что зажимала мне рот, вынуждая его втолкнуть два пальца внутрь. Ощутив прикосновения моего жадного языка, Йон на мгновение сбился с ритма, потом приглушенно выматерился и снова укусил меня. Я сдавленно вскрикнула, сильнее прогибаясь в спине и отставляя зад, ощущая, что теку так сильно, что каждое его движение внутри сопровождается влажными хлюпающими звуками. И уже находясь в шаге от долгожданной и мучительно необходимой разрядки, я вдруг столкнулась глазами с Медвежонком. Он смотрел на нас, не отрываясь, втягивая наши разнузданные запахи расширенными трепещущими ноздрями, и я могла поклясться, что видела, как вздрагивает его одеяло в районе бедер, словно тревожимое судорожными быстрыми движениями изнутри. Он смотрел на нас с таким восхищением и одновременно чем-то еще, чему я не находила определения, что все это совершенно и категорически переставало быть нормальным. Смотря, как он облизывает свои пухлые губы, жадно и нетерпеливо двигая рукой под одеялом, я осознала, что только что наши отношения вышли на какой-то совершенно новый уровень.

В ту же секунду меня швырнуло в оргазм такой силы, что на мгновение все вокруг потемнело, и я словно бы просто отключилась. А когда очнулась, то поняла, что вокруг снова стало тихо и спокойно — альфа и омега, лежавшие теперь по обе стороны от меня, кажется, полностью удовлетворили собственные нужды и только в воздухе нашей спальни все еще витал густой и перенасыщенный аромат разгоряченных тел и секса.

— Все в порядке, маленькая? — уточнил Йон, почувствовав, что меня слегка штормит.

— Нам не стоило этого делать, — пробормотала я, утыкаясь горящим лицом ему в плечо.

— Но тебе же понравилось, — возразил он. — И мне понравилось. Медвежонок?

— Мне… очень понравилось, — выдохнул он, и его голос был таким счастливым и удовлетворенным, что я покраснела еще сильнее, вжав голову в плечи. — Теперь и умирать не страшно.

— Меня здесь нет, — слабо пропищала я, и Йон, коротко усмехнувшись, крепко обнял меня, завернув в наше одеяло, пока Медвежонок уютно закутался в свое, не рискуя здоровьем и держа всю возможную в данных обстоятельствах дистанцию. Пусть даже он был омегой и вроде как считался частью стаи Йона, трогать его женщину сразу после секса даже с исключительно дружеской лаской было плохой идеей — с территориальными инстинктами альф шутить не стоило.

И пусть произошедшее еще какое-то время ощущалось не вполне правильным — хотя и невероятно будоражащим, — это помогло мне выбросить все лишние мысли из головы, и в ту ночь я уснула почти спокойно. А следующие несколько дней мы провели за подготовкой к нашей отчаянной вылазке. Йон съездил в город и, стараясь не привлекать лишнего внимания, обследовал тот храм, в котором мы должны были встретить отца Медвежонка, а также территорию вокруг него. Присмотрел пару лазеек для быстрого отхода и в целом остался доволен, заявив, что при должном количестве народа, который неизбежно должен был собраться поглазеть на кардинала, нам не составит никакого труда быстро затеряться в толпе и сбежать.

Конечно, мы потратили какое-то время на излишнюю и совершенно бесполезную, на мой взгляд, дискуссию о том, что, возможно, Медвежонку и Йону следует пойти вдвоем. Мой альфа мотивировал это тем, что в случае чего не сможет посадить на спину нас двоих — например, если по какой-то причине придется прыгать с крыши или вроде того. Но не стоит и говорить, что я слышать не хотела о том, чтобы отпустить их одних. После всего, что мы пережили в прошлом году, меня куда больше пугала перспектива провести несколько часов, не представляя, что там творится с двумя моими любимыми парнями, чем возможность снова оказаться втянутой в какую-то опасную заварушку.