Чтение онлайн

Гверн де Пон-Сен-Мексенс, помнивший о событиях 1174 г. и взявшийся за перо еще до того, как была поставлена финальная точка в истории короля Генриха и его сыновей, то есть до победы Ричарда, живописал короля Генриха, смущенного пророчеством Мерлина. По мнению Гверна, в предсказании говорилось о восстании сыновей, поскольку все дело началось именно в Бретани, по наущению дурных советников. Но к тому времени «орлица» (так автор называет Алиенору) уже томилась в плену, и Генриху незачем было ее опасаться. Она потеряла свое оперение, но сохранила свою землю, и автор желает, чтобы ее порадовали все «гнездовья», а не только третье. Отныне все наладится, пишет он в конце своей книги, так как отец и сыновья полюбят друг друга. Разумеется, Гверн не мог предугадать того, что за пленением Алиеноры последует новый мятеж сыновей, смерть Генриха и Жоффруа и победа Ричарда, ее «третьего гнездовья», которая повлечет за собой освобождение плененной «орлицы» и новый виток ее правления [264] . Но, несмотря на это, свидетельство Гверна убедительно указывает на то особое значение, которое в самый разгар вышеописанных событий придавали предсказанию и особенно роли, отводимой Алиеноре в истолкованиях этого пророчества.

Эту популярность пророчества подтверждают и другие рассказы — пусть достоверность их и остается под вопросом, но они, тем не менее, подчеркивают интерес, проявляемый к предсказанию Мерлина и к той роли, которую играла в нем Алиенора. Это касается и анекдотичной истории, согласно которой во время Сансского собора 1140 г., на котором было осуждено сочинение Абеляра, Иоанн Этампский встретился с королевой и якобы предсказал ей будущее: «Благородная дама, о вас говорят уже с давних времен и не перестанут говорить в будущем. Вы та, о ком гласит пророчество Мерлина, изреченное шесть сотен лет назад, в котором он говорил об огромном орле, чьи крылья распростерты над Францией и Англией». Алиенора усомнилась в том, что ее супруг Людовик способен завоевать Англию, но старец уточнил: «Речь не идет о короле Людовике. Орел, о котором говорится в пророчестве Мерлина, — это вы, прекрасная королева Алиенора» [265] .

Сам Генрих знал о предсказании Мерлина и, вероятно, считал, что оно предрекает ему смуты в лоне его собственного семейства. Более того, в своем Винчестерском дворце он велел сделать фреску, увековечившую этот сюжет. Ее подробное описание приводит Гиральд Камбрийский: на ней, говорит он нам, изображен большой орел, атакованный четырьмя молодыми орлятами. Двое из них терзают его крылья, третий нападает на него снизу, а четвертый набрасывается сверху, пытаясь выклевать ему глаза. Сам король объяснил ее сюжет таким образом:

Уподобление Алиеноры «орлу» приобрело популярность с момента ее пленения — а, возможно, еще и раньше. Как и пророчество Мерлина о том, что ее обрадует «третье гнездовье». Поэтому во фреске в церкви Св. Радегунды, найденной в 1963 г. (ее и сейчас можно увидеть в Шиноне), вполне можно усмотреть идеологическое выражение этой надежды, впоследствии обретшей конкретные очертания. На мой взгляд, эта фреска является иконографическим ответом Алиеноры (которая, вероятно, сама заказала ее после своего освобождения) на фреску в покоях Винчестерского дворца, сделанную по приказу ее мужа. Известно, что в 1174 г. королева сначала была заточена в Шиноне. Оттуда вместе с другими пленниками ее перевезли в Англию, как было сказано выше [267] . Именно в Шиноне скончался Генрих II, положив тем самым конец плену своей супруги. Наконец, в Шиноне хранилась королевская казна, материальная опора власти. Итак, Шинон для Алиеноры — место в высшей степени символическое: понятно, что она вполне могла выбрать его для того, чтобы осуществить свою «иконографическую программу», заключавшую в себе особый идеологический смысл. Примечательно, что для этого королева выбрала церковь Св. Радегунды: эта покровительница узников покинула своего супруга, короля Хлотаря, чтобы принять монашеский сан [268] , — тем самым став символом женского сопротивления принудительной власти супруга-короля, что не могло не понравиться Алиеноре.

На фреске в Шиноне изображены пять всадников. Два из них принадлежат к королевскому роду, на что указывают их короны и мантии [269] . Один из этих королей, обернувшись к двум другим следующим за ним всадникам, указывает на одного из них — того, кто несет птицу на вытянутой руке. Картину в свое время интерпретировали по-разному. Некоторые видели в ней обычную сцену охоты, что, однако, не объясняет того, почему этот сюжет поместили на стене часовни или зала капитула; или же это похищение Иоанном Безземельным Изабеллы Ангулемской, что так же маловероятно, что и первое объяснение [270] . В обоих случаях во втором персонаже, находящемся в центре всей сцены, видят Алиенору. Нильжен считает, что на картине изображен Генрих II со своими четырьмя сыновьями, помирившимися с ним после восстания 1173 г. во время паломничества к церкви Св. Радегунды [271] . Но, на мой взгляд, не следует пренебрегать другими деталями: птицей, жестом, который делает второй коронованный персонаж (он словно что-то передает), и жестом того, кто их сопровождает. Н. Кенан-Кедар предложил более убедительную трактовку: первый облеченный королевской властью всадник, который явно возглавляет кортеж, — король Генрих II. К тому же его изображение сходно с тем описанием, которое приведено Гиральдом Камбрийским, как и с его надгробием в Фонтевро. Второй коронованный всадник — Алиенора Аквитанская, а два последних — ее сыновья Генрих и Ричард. Более загадочным представляется персонаж, сопровождающий Алиенору. Возможно, это один из пленников, увезенных вместе с нею, — например, юная Маргарита или ее дочь Жанна. Таким образом, перед нами «наиболее драматичный эпизод из жизни Алиеноры: принудительная отправка из замка Шинон, имевшая место в 1174 г., в Англии, где королева провела долгие годы в заточении» [272] . Это своего рода приношение по обету, окрашенное в идеологические тона.

В биографии, посвященной мною Ричарду Львиное Сердце, я придерживался того же мнения, дополнив его новой интерпретацией жеста королевы, протягивающей руку к птице (к сожалению, этот фрагмент живописи сильно поврежден), которую я, как и мои предшественники, сразу отождествил с ястребом. Но, на мой взгляд, королева вовсе не собирается принять ястреба, сидящего на руке ее сына Ричарда (именно его угадывают во всаднике с птицей), — напротив, именно Ричард принимает от нее птицу. Жест королевы, жест приношения чего-либо в дар, подтверждает, как мне кажется, значимость передачи «ястреба», символа ее сеньориальной власти, исчезнувшей в силу ее пленения [273] . Я увидел в этом своего рода призыв королевы продолжить борьбу, которую она отныне вынуждена прекратить. На самом деле символическим центром картины является птица, но в еще большей степени жест королевы, подчеркивающий событие большой важности, его пророческий и религиозный характер, — это своего рода предвестие будущего претворения в жизнь надежды, на первый взгляд, расходящейся с действительностью.

Интерпретация, которой я здесь придерживаюсь, стала бы тем более убедительной, будь наша птица не ястребом, как утверждали все исследователи, начиная с первого толкования (сцены охоты), а орлом. Эта царственная птица несет в себе ярко выраженный символический смысл: ее образ часто использовали применительно к Плантагенету, в частности к его семейным распрям. Саму Алиенору нередко, как мы уже видели, олицетворяли с орлом. Автор «Истории Вильгельма Маршала», возможно, тоже помнит об этом сравнении, когда рассказывает об освобождении Алиеноры Вильгельмом: «И королева Алиенора, в чьем имени сплелись “орел” и “золото”, освобожденная, появилась в Винчестере». [274]

Орел, которого на фреске в Шиноне Алиенора передает Ричарду, мог бы символизировать передачу власти в Аквитании, как и призыв продолжать борьбу, начатую ею против захвата королем ее герцогства, вплоть до окончательной победы и ее освобождения. Реализм этой сцены (черта, крайне редкая для того времени) отходит на второй план, уступая место ее символическому значению, и вовсе не обязательно отыскивать в ней точное воспроизведение внешности героев или соответствие их тому возрасту, в котором они находились во время отъезда из Шинона. Хронологическая перспектива, как и пространственная, не имела особой ценности в глазах художников того времени, уделявших гораздо больше внимания символам и их значению.

На трех печатях, известных нам на сегодняшний день, на руке Алиеноры восседает птица, которую в основном отождествляют с ястребом, — именно его изображение чаще всего встречается на печатях аристократов [275] . Совсем недавно Э. А. Браун выдвинула предположение о том, что на фреске изображен не сокол, а голубь — она истолковывала это с желанием Алиеноры отождествить себя с английской династией, которая порой использовала эту птицу на эмблемах своей власти [276] . Такая точка зрения тоже довольно спорна, однако она подчеркивает, насколько необходима для наших интерпретаций (по-прежнему гипотетических) идентификация птицы, изображенной на этих аллегорических документах. Увы, степень сохранности изображения, равно как и его точность с художественной точки зрения, не позволяют сделать на этот счет однозначный вывод. Частые уподобления Алиеноры орлу в рассказах того времени и власть, которую олицетворяет эта птица в средневековой символике, привели меня к мысли о том, что на фреске в Шиноне, как и на печатях, изображен орел. Если это так, то мое истолкование, изложенное выше, становится еще более убедительным.

Более, чем когда-либо я настаиваю на том, что после своего освобождения Алиенора велела изобразить в Шиноне — месте ее первого «тюремного заключения», последовавшего за пленением 1174 г., — символическую сцену, представившую в сжатом виде историю ее мятежа, пленения и освобождения (точнее, пророческого возвещения о нем): Алиенора сражалась за то, чтобы помешать своему супругу захватить Аквитанию, принадлежавшую ее сыну, чтобы помочь своим «орлятам» одержать победу над их отцом. Увезенная в плен, но верившая в пророчество Мерлина (которое сбылось к тому времени, когда она заказала эту фреску), при помощи птицы-символа она передала Ричарду — своему «третьему гнездовью», которое позднее должно ее обрадовать, — свою власть в Аквитании и выразила надежду на свое предсказанное освобождение. Пророчество Мерлина было хорошо известно (чему можно найти немало доказательств) просвещенным людям ее времени [277] , которые, включая церковнослужителей, в конце концов поверили в него, несмотря на его сомнительное происхождение и двусмысленное с точки зрения христианской доктрины содержание. Разве не утверждал в 1194 г. Цезарий Гейстербахский, что Мерлин, плод любви демона и монахини, предсказал множество событий, и его пророчества сбываются чуть ли не каждый день? [278] И Алиеноре совсем не нужно было обладать острым критическим умом, чтобы без труда распознать в этих пророчествах себя.

Милостивый по отношению к своим бунтовщикам-сыновьям и побежденным врагам, Генрих II был непреклонен, когда речь заходила о его супруге. Он велит заключить ее в башню в Солсбери. Правда, заключение это не было строгим и полным. Просматривая казначейские свитки, содержащие сведения о королевских расходах, историки уже давно отметили тот факт, что во время плена Алиенора находилась в различных областях королевства, чаще всего в укрепленных городах, под присмотром верных слуг короля, Рауля Фиц-Стефана и Рауля де Гланвиля [279] . Гервазий Кентерберийский объясняет причину такого пристального надзора: король Генрих дошел до того, что возненавидел свою супругу, которую он считал ответственной за мятеж. Он даже рассматривал возможность расторжения брака, ради чего 27 октября 1175 г. вызвал кардинала Угуччионе, папского нунция, которого он осыпал милостями: