Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
Ну, теперь о гимназии. Последнее время весело. 17-го на Софьины именины были все учителя. Хаханов не ухаживал за мной, скорее даже я взяла на себя его роль и усиленно угощала его. Верка объяснилась ему в любви, и он, смеясь, сказал ей, что отвечает взаимностью. Вообще, дурили. [Котарев? Козырев?] – душка, и я начинаю бегать за ним. Право, у него пресимпатичное лицо. Настроение у меня последнее время – антик! – пою… пою… и пою…
9 1/4 вечера.
Тяжело жить. Вчера возвратилась из театра 67 , и такое тяжелое, гнетущее чувство тоски, ужаса, жалости… к маме (она все хворает последнее время) [отводить] душу, что я не выдержала и разревелась. Кроткий лик Богоматери успокоил меня, но все-таки тяжело! Я вижу, как мама день ото дня все слабеет, слабеет, а косвенной причиной ее болезни являюсь я… ужасно тяжело! Бедная мама! Вчера, когда я улеглась в постель, – в голове мелькнула ужасная мысль – вдруг мама умрет!?!!!? Что со мной будет! Сердце билось, клокотало… еле справилась с ним.
67
Вчера возвратилась из театра… – Накануне, 5 октября, был день рождения А. Г. Коонен. Тот факт, что этот вечер она проводит в театре, говорит о серьезности увлечения.
Да, тяжко! 4-го был у Жанны [Коонен] вечер. Было весело! Одержала победу над «блаженными»: морским кадетом и, кажется, Шестовым, он весь почти вечер ухаживал за мной. Говорила по душе с Бориской Сусловым 68 . Он сказал, что ничуть не изменился по своим чувствам ко мне, что после меня ему уже ни одна барышня понравиться не может и пр. Это льстит мне, и только кажется – хотя чем черт не шутит! – он стал очень и очень ничего! Нет, «все кончено»! Вчера видела в театре одного студента – и без ума снился всю ночь! Вероятно, еврей – черный, темно-карие дивной красоты глаза, такие блестящие, что когда он смотрит, то как будто жжет тебя, как-то неприятно даже; несколько острый прямой нос – во всем лице и фигуре выражение мощи, силы. Вчера, когда возвращались из театра, он обогнал нас. Где бы видеть его? Я думаю пойти на студенческий бал – там познакомлюсь. Ах, какой красавец. Костя вчера, да и третьего дня, намекал на свою любовь ко мне – блаженный! Не знаю просто, когда я только окончу гимназию! – эти уроки, уроки так надоели! Не приведи Бог! Зубрю каждый день почти до 9 часов. Ничего не поспеваю больше делать. Ужасно!
68
Приятеля-гимназиста Борю Суслова А. Г. Коонен упоминает и в своих мемуарах в связи с поступлением в школу Художественного театра (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 23–24).
Сегодня был Стива! Он опять что-то повадился. Вот уже 3 дня подряд ходит, бесит меня, да и только. Нет, не люблю я его, а в сюртуке прямо видеть не могу! – ужасно противный. В тужурке – «сладкий» мальчик, ничего не говорю!
Пишу ужасную ерунду.
Пора спать. Адью!
В гимназии восторг! За Хахановым бегаю вовсю! – И он… благоволит ко мне… Стивку иногда люблю, а иногда ненавижу… Он опять давно не был. Данилов навещает часто, был вчера – говорит, что отныне ненавидит Цветкову. Вероятно, врет. На душе у меня как-то празднично… радостно, покойно, хорошо, какое-то странное чувство умиротворения, довольства… Не знаю, с чего это… Студент, который произвел на меня в театре такое странное впечатление, беспокоит теперь мало… Иногда только снится во сне… Маме, слава богу, лучше. Была у доктора. Все ее болезни – на нервной почве. Ну да ничего. Все, все хорошо, я довольна безумно. Сейчас сидит Костя… он очень и очень поглядывает на меня. Обещал билет или на субботу, или на воскресенье в Художественный или к Коршу 69 .
69
…к Коршу. – Русский драматический театр Корша был создан в 1882 г. антрепренером, драматургом и переводчиком Федором Абрамовичем Коршем (1852–1923) вместе с актерами М. И. Писаревым и В. Н. Андреевым-Бурлаком из разорившегося Пушкинского театра, руководимого А. А. Бренко. В 1883 г. Ф. А. Корш стал единоличным хозяином театра. Сначала театр располагался в Камергерском пер. (нынешнее здание МХТ), а в 1885 г. получил здание в Богословском (ныне Петровском) пер., выстроенное по проекту архитектора М. Н. Чичагова (нынешнее здание Театра Наций). После 1917 г. театр существовал под разными именами: Товарищество артистов (в 1918 г. его выкупил М. М. Шлуглейт), с 1920 г. «3-й театр РСФСР. Комедия», с 1925 г. входил в число государственных театров Моссовета под названием «Комедия (бывший Корш)», позднее Московский драматический театр. В 1933 г. театр был закрыт и в его помещении размещался филиал МХАТа.
Гадко, гадко до чертиков!
Стивка, кажется, окончательно разлюбил меня! Меня это бесит: мне вновь хочется его поклонения. Гадко это! В воскресенье назначу ему свидание и буду твердить уверения в любви. Тьфу! Какая мерзость.
Вчера был вечер у [Зотовых] 70 . Довольно-таки поскучали. Сейчас надо идти к Жанне [Коонен], у нее будут Грей и Данилов: последний ухаживает за мной, но мне – плюнуть и растереть.
70
[Зотовы] – вероятно, семья Е. Зотовой (см. коммент. 1-45).
Вечер.
Ужасная вещь! Я изволновалась сегодня до черта! В гимназии узнала – горькую истину! Вчера были мы – я, Жорж и Стивка у Корша на «Красной мантии» 71 . Возвращаясь оттуда, Стивка сказал мне, что ему необходимо переговорить, и просил назначить день: «Я измучился, исстрадался, прости меня», – были его последние слова. Сегодня в гимназии на вопрос Верки 72 , как я и что со Стивкой, я чистосердечно передала ей это. «Чудак он», – рассмеялась она и покраснела. «А что такое?» – спрашиваю я. – «Не могу сказать, я дала клятву ему не говорить». – «Говори, или мы с тобой заклятые враги». – «Пусть [Птица] скажет, я не могу». Оказывается, что он сказал Верке, что ненавидит меня, клялся, что любит ее, и просил подать ему хоть маленькую надежду. Я страшно взволновалась, но скрыла это смехом и сказала, что все это ерунда. Попросила Верку вызвать его по телефону к 4 часам к Грушиному дому. Сердце так и колотилось, когда я шла на это, «последнее», как мне казалось, свидание, потому что я была уже вполне уверена, что его желание переговорить со мной сводится к тому, чтобы все порвать. Мысленно я уже представляла себе, как кротко и ясно посмотрю я на него, когда он скажет горькую правду – «я не люблю тебя больше», как тихо, чуть слышно я скажу одно – «прости» и уйду… сначала пойду медленно, шаг за шагом, а потом все скорее, скорее, чтобы ветер, снег обвеяли мое лицо, освежили горячую голову, а потом домой… Зубрить педагогику. Но мои приготовления пропали даром. Так как он очень спешил в Охотничий клуб на репетицию 73 , то мы [засели в] извозчик[а], накрылись пологом и поехали. «Аля, прежде всего, прости меня», – начал он и стал говорить о своей любви ко мне, о безумной ревности… «Когда ты только мило улыбнешься моему товарищу – я бешусь, я себя не помню; моя страсть, моя любовь к тебе обратились в болезнь… именно я болезненно, но безумно, безумно люблю тебя… прости, я жалкий человек, я не только с Гладковой 74 , я и с Лосевой 75 вел себя так же. Прости…» – и он целовал, целовал мои руки. «Произноси свой приговор…»
71
…у Корша на «Красной мантии». – Премьера пьесы «Красная мантия» Э. Брие (перевод с франц. К. П. Ларина) в Театре Корша состоялась 17 августа 1904 г.
72
Верка – неуст. лицо.
73
…в Охотничий клуб на репетицию… – В помещении Охотничьего клуба (Общество любителей охоты, существовавшее в Москве в 1887–1917 гг.) на Воздвиженке, 6, имелся театральный зал, где в 1890-х гг. давались спектакли Общества искусства и литературы под руководством К. С. Станиславского. Традиция любительских спектаклей в Охотничьем клубе не прерывалась.
74
Гладкова – упоминается без имени в записной книжке А. Г. Коонен 1903 г., записан ее телефон (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 23).
75
Лосева – неуст. лицо.
«Ну что ж», – только и отвечаю я, а заветного слова «прощаю» так и не сказала. Оттуда опять приехала на извозчике… слава богу, все благополучно, никого не встретила. Ну вот, теперь я спокойна… а то гордость и самолюбие не дали бы мне покоя.
Вечер.
«Ангел улетел»! – Прощай, моя крошка, киска моя! Светлым ангелом стал ты… Молись о нас.
Как тяжело, тяжело… дух смерти вьется в каждом уголке… так жутко, страшно… Чернушка моя 76 …
76
«Ангел улетел»! <…> Чернушка моя… – Вероятно, речь идет о смерти племянника А. Г. Коонен, сына Ж. Г. Коонен и С. Д. Сухоцкого, Владимира (Витоля) Сухоцкого (1902–1904).
Десятый час.
Настроение скверное; слава богу еще, что погода стала лучше, а то удручающая темень, туман подавляюще действуют. [Над словом «подавляюще» стоит цифра II.]
Жду не дождусь 28-го – «Грузинский вечер» 77 ; там будет Солюс 78 ; в понедельник в театре мы все последнее действие сидели вместе, и я увлеклась им не на шутку… Хаханов не то заболел, не то уехал куда-то, неизвестно, в гимназию не ходит, и благодаря этому там бывает иной раз скучновато… ну а вообще, без гимназии я пропащий человек.
77
«Грузинский вечер» – традиционный вечер грузинской диаспоры, проходивший в Благородном собрании и руководимый А. И. Сумбатовым-Южиным. Посещение Грузинского вечера явно связано с интересом к преподавателю А. С. Хаханову (Хаханашвили) и, возможно, с его участием в организации.
78
Солюс – скорее всего, имеется в виду Арабажин Константин Иванович (1866–1929) – литературовед, журналист, писатель. Как театральный критик печатался под псевдонимом Solus.
В субботу, кажется, иду к Онофриевым 79 , будет, наверное, интересно…
С мамой все ругаюсь… просто немыслимые, ненормальные отношения создаются между нами вследствие полнейшего непонимания друг друга.
Я была у него… я была у Хаханова!?! Глупо, пошло, нехорошо? – Нет. Неприлично? – да, с точки зрения иных, но я смотрю на это трезво и не нахожу ничего… неприличного. Он долго был болен… целую неделю; многие из наших ходили его навещать; я, чуть ли не единственная, – побоялась идти к нему… а душой скорбела за него, вероятно, больше всех остальных. Наконец он пришел в класс… худой, бледный, глаза его несколько раз обращались ко мне… с намеком, как мне показалось…
79
Онофриевы – неуст. лица, вероятно, семья приятельницы периода учебы в гимназии.
Я не выдержала… решила после урока идти к нему… явилась страстная, непреодолимая потребность видеть его, говорить с ним… Одной идти было страшно (проклятая трусость!) и неловко. Я позвала Гольдину 80 и Онофриеву; отправились втроем… когда мы поднялись на лестницу и остановились у его двери, сердце у меня колотилось, прыгало… в висках стучало… страшно, страшно вдруг сделалось. Наконец вошли в гостиную… начали кашлять, думая, что он лежит, и уже решив заранее говорить через дверь… И вдруг, о ужас! – он сам перед нами… тихий, кроткий, с тихим голосом, томным, мягким выражением глаз… какой-то… «присмиревший». Он пригласил нас сесть… угощал конфетами… разговор был общий о гимназии, ученицах, сочинениях и прочем. Я сидела как в тумане, дико озираясь по сторонам, смутно понимая, самой себе не веря, что я… у него…
80
Гольдина – неуст. лицо.
Сидели около часа. Когда стали прощаться, я просила его не говорить никому из нашего класса о моем посещении: «Отчего? Трусите?» – в глазах его была насмешка; я вспыхнула: «Это я-то трушу? – хорошо же вы меня знаете», ко мне уже вернулось обычное самообладание и нахальство 81 . «Не трушу, а только не желаю, чтобы об этом кто-либо знал…»
«Почему вы не хотите сказать? Вы должны сказать!» – «Должна? Вот еще новости! Это касается только меня». – «Нет, это касается нас обоих, – и он многозначительно, в упор посмотрел на меня; – если не хотите сказать сейчас, то скажете на „Грузинском вечере“». – «Ничего подобного».
81
…обычное самообладание и нахальство. – О своем характере А. Г. Коонен многое понимала уже в юные годы: «Мой себе совет: никогда не испытывать глубины брода обеими ногами разом» (Записная книжка с рисунками, записями афоризмов, стихотворений, адресов и др., с записями разных лиц на память. 1903. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 22 об.).