Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
Были с Кореневой на самой окраине города в каком-то большом саду – тихо там… хорошо… Птички поют.
Оттуда возвращались – звонили в церкви, вероятно, русской.
Звон особенный – жалобный, дребезжащий… [Словом. – вымарано] настроения масса…
Всякие скверные впечатления сгладились…
Ехали сегодня очень хорошо: сидели в вагоне с Иваном Михайловичем 101 и сотрудника[ми]. Пели почти всю дорогу.
Ивану Михайловичу, кажется, понравился мой голос: слышала мельком, он что-то говорил Кореневой. Василия Ивановича [Качалова] еще нет. Вероятно, приедет завтра.
101
Москвин Иван Михайлович (1874–1946) – актер, режиссер, один из основателей МХТ, в труппе до конца жизни. В спектакле «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого, которым открывался МХТ, сыграл заглавную роль, сделавшую его знаменитым. С самого появления А. Г. Коонен в театре относился к ней с нежностью: хохотал над ее чтением на вступительном экзамене басни И. А. Крылова «Две собаки», называл курносой (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 24, 30, 168).
Милый мой, любовь моя! Бесконечно… беззаветно – любимый!! Если бы только знал – до чего… до какой степени ты дорог мне!!!
Василий Иванович приедет только завтра на спектакль – и уедет опять 102 . Нина Николаевна [Литовцева] опасно больна: будет операция 103 . Ужасно! На меня это так подействовало, что и ожидать было невозможно. Всю перебудоражило. Что-то теперь там – в Дрездене??
102
Василий Иванович приедет только завтра на спектакль — и уедет опять. – Вероятно, А. Г. Коонен делает эту запись не 3 апреля / 21 марта, а накануне, и неправильно датирует следующую запись, поскольку спектакли в Лейпциге были 20 и 21 марта 1906 г. и 20 марта небольшую роль митрополита Дионисия в спектакле «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого вместо В. И. Качалова играл К. С. Станиславский, а 21 марта Качалов приезжал играть роль Барона в «На дне».
103
Нина Николаевна [Литовцева] опасно больна: будет операция. – Судя по всему, о болезни и операции Н. Н. Литовцевой А. Г. Коонен имела представление смутное. О. Л. Книппер-Чехова же писала 4 апреля 1906 г. М. П. Чеховой вполне определенно: «У Нины Качаловой выкидыш, делали такую же операцию, как и мне. Лежит, бедная, лишь бы осложнений не было. Качалов при ней, приедут сюда к „На дне“…» (О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка. Т. 1. С. 193–194). В следующем, 1907 году в связи с совершенно иными медицинскими проблемами Н. Н. Литовцевой предстоит пережить в Риге 7 операций за 5 месяцев, после которых ее актерская судьба прервется: «…мать простудилась, насморк перешел в воспаление среднего уха, надо было делать прокол нарыва. В Риге были хорошие врачи, но квартирохозяева рекомендовали своего знакомого, но плохого врача. Он сделал прокол так, что началось общее заражение крови. Матери за эту зиму сделали две трепанации черепа и три операции около бедра, где процесс проходил с особой остротой. Кроме того, в эту же зиму ей вырезали аппендикс. Всего, с проколом уха, она перенесла за пять месяцев семь операций под наркозом. В Москву ее привезли в марте 1908 года совершенным инвалидом. Только летом она начала ходить, вернее, передвигаться: ей сделали скамеечку-козлы, она переставляла их перед собой и таким образом передвигалась с места на место. То, что она все это перенесла и осталась жива, считалось чудом» (Шверубович В. В. О старом Художественном театре / Вступ. статья В. Я. Виленкина. М.: Искусство, 1990. С. 81–82).
Сейчас только встретились. Василий Иванович прямо с поезда. Поднимались с ним вместе по [подвесной машине], опять все разбудоражилось внутри, да как! Не знаю, что с собой делать.
Третий день уже в Праге…
Милые чехи встретили нас необыкновенно тепло и радушно. Устроили чай – парадный, так что почти прямо с поезда – отправились все туда. Было оживленно, мило, просто и сердечно; никто не ожидал такого приема 104 . Вчера «в честь русских гостей» был спектакль – и здесь опять то же внимание, то же радушие. Больше уже нигде, вероятно, не будет такой встречи. Но зато сам город не произвел хорошего впечатления – разбросанный, грязный, нелепый – он так неприятен после Берлина или Дрездена, что вдруг страшно потянуло туда! – свет, блеск, шум, чистота… Хорошо! Нет, видно избаловались мы сильно!.. Только вчера ночью было хорошо: мы с Георгием Сергеевичем 105 отправились после спектакля – гулять – в старую часть города. Это действительно было что-то изумительное: старинные, местами полуразвалившиеся постройки… какие-то крепкие зубчатые стены, башни с остроконечными шпицами <так!>, горы вдали – темные, таинственные, загадочные… А ночь! Господи, какая ночь! Небо синее, синее… Звезды – крупные, сплетаются в чудную серебряную сеть… Нежный, мягкий голубой [свет. – зачеркнуто] колорит кругом… Длинные, причудливые черные тени… А внизу где-то глубоко шумит вода… Плещется тихо, красиво, точно плачет о чем-то…
104
…никто не ожидал такого приема. – В мемуарах А. Г. Коонен добавляла: «Даже мы, молодежь, на которую во время гастролей никто не обращал внимания, здесь оказались окружены заботой и лаской» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 35). О. Л. Книппер-Чехова писала М. П. Чеховой из Праги 9 апреля / 28 марта 1906 г.: «…кончили с фурором и набитым театром, но… одолели чехи лаской, задушили, у меня рот не выпрямляется больше, улыбка застыла» (О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка. Т. 1. С. 198).
105
Бурджалов (Бурджалян) Георгий Сергеевич (1869–1924) – актер, режиссер. Участник спектаклей Общества искусства и литературы, в МХТ – с его основания и до конца жизни. Был в экзаменационной комиссии, когда А. Г. Коонен поступала в Школу МХТ.
А кругом – все точно застыло… Гордые неприступные башни, высокие зубчатые стены спят мертвым, непробудным сном… Мрачные, величавые, красивые – они подавляют своей спокойной мертвенностью… Там где-то, бесконечно далеко, копошатся люди, жизнь идет, [бьется] быстрым темпом [около двух строк вымарано] – а тут стоишь среди этой гордой величавой тишины, окруженная царственным покоем, и чувствуешь себя оторванной от мира, от жизни, сама как бы превращаешься в какую-то мертвую статую…
Вербное воскресенье (26-е).
Чиликают <так!> птички за окном…
Воздух нежный, мягкий, теплый – врывается широкой, дерзкой волной… Солнечно, ярко…
А на душе скверно: подтачивает что-то медленно, исподтишка… Не по себе… Тоскливо… Хочется ласки, привета!
Сегодня случайно услышала орган – и вдруг страшно потянуло в церковь. Так захотелось отойти, отдохнуть, успокоиться… Истомилась…
Иногда вдруг, ни с того ни с сего – такая слабость – руки не могу поднять… Шевельнуться трудно… И нервы истрепались… Ох, как тяжело! Вот уже несколько дней что-то нелепое со мной творится… И домой тянет… А что там, что – дальше? И когда я тихонько стараюсь заглянуть туда, в это туманное, неясное будущее, – жуть берет… Выйдет ли что? Быть может, останутся одни все те же мечты, надежды, грезы…
Иногда хочется, чтобы скорее летело время, только бы прояснилось что-нибудь…
А моя любовь?? Так и останется чахлой, больной, тяжелой?! Без ответного отклика…
Ах, Боже мой! Как хочется ласки, как хочется, хоть немного, – счастья! Именно теперь, когда кругом все ликует, когда в самом воздухе – какая-то нега, истома, тепло [слово вымарано], теперь, когда каждый листочек, каждая былинка тянутся к солнцу – хочется раскрыть и свою душу, развернуть ее во всю ширь, навстречу весне, ласке, любви…
Испытать хоть немного, ну, самую чуточку – счастья – настоящего, огромного, опьяняющего… Так тяжело быть одинокой!
Скорее бы домой… Скорее бы! Сегодня верба… Весело, шумно, оживленно… Толпы народа по улицам… Суета… Жизнь кипит ключом… В самом воздухе чувствуется что-то необыкновенное – небывалое, торжественное…
А здесь?!..
Мертво, тихо, грязно, буднично…
Люди чужие, не умные.
Нет, не то, не то я пишу…
Просто мне тяжело…
Больно и тоскливо от одиночества!
Сегодня должен приехать Василий Иванович. Меня это не радует, ничуть: даже не совсем приятно… Родной мой! Любимый!
Господи, как мне нехорошо…
Голова болит, кружится… Холодно… Боже мой, только бы не расхвораться! Страшно это: лежать одной в сером, холодном номере… Кругом облезлые, [заплесневелые] стены… Тихо, жутко…
А там, за окном, – шум, жизнь…
Страшно!
(II день.)
Ничего! Все это так и нужно…
Ведь ничего зря не делается…
Очевидно, и эти страданья – для чего-то и кого-то необходимы.
Может быть – на лучшее будущее…
Сейчас нервы начинают успокаиваться…
Но вчера… Боже мой, что это было…
Лишнее какое-нибудь слово, фраза – могли переполнить чашу и заставить постыдно разреветься – да еще как – на улице!
Ужасно! Такое отношение!
Приехали на вокзал – все разбежались, оставили нас одних.
Спасибо [Цирису] – пошел с нами.
Комнату искать было поздно; решили оставаться на бульваре… Уселись… Глаза слипаются, что-то нависает на веки, делает их тяжелыми… Глава клонится набок…
Того и гляди заснешь… Мысли путаются… Обида, досада, злоба на людей – безжалостных, равнодушных – начали притупляться, запрятались куда-то вглубь тяжелым, больным комком. Спать, спать!! Но спать нельзя… Не позволено… Да и холодно… Спина застыла совсем. Руками трудно шевельнуть. Собрали последние силы – встали – пошли – ходили долго… Ноги двигаются по инерции… но заплетаются. Шаги неровные, несуразные.