Чтение онлайн

— Заткнись, тварь! — зашипела Эвелина, но я лишь вплотную подошёл к ней и с презрением навис сверху.

— Только ты просчиталась, дорогая, по всем фронтам. Во-первых, ты настолько увлеклась своей новой жизнью, что совершенно забыла, в каком году родился твой сын. На дворе две тысячи двадцать второй. А родился Кир, моя прелесть, в две тысячи пятом. И вчера ему исполнилось семнадцать лет. Вчера, а не сегодня. А, во-вторых, ещё много-много лет назад я заочно лишил тебя родительских прав, поэтому ни от меня, ни от Кира ты ни “запрещено цензурой” не получишь. Ну, только, если сам Кир не захочет тебе помогать.

— Кирюш, сынок… — Эвелина поворачивается к сыну, но тот лишь отшатывается.

В этот момент звонит мобильный:

— Александр Сергеич, адрес Сыровой Алёны Игоревны мы нашли, сейчас вышлем Вам. И там ещё одно видео интересное, думаю, Вам будет полезно посмотреть.

Тут же прилетает сообщение с адресом и видео, снятое наружной камерой, установленной напротив подъезда Алисы. Когда-то я, как идиот, сделал неправильные выводы об отношениях девушки и моего сына и попросил ребят повесить камеру, чтобы наблюдать за Алисой. Сейчас увидев изображение, к горлу подкатывает тошнота, а в глазах темнеет.

Я разорву тебя, тварь.

— Вы же Алиса, верно? — незнакомка интересуется елейным голосом, а моя спина покрывается “мурашками” от страха.

Я пячусь спиной вперёд к подъезду, но тут же оба парня подбегают, хватают меня за руки и резко прижимают спиной к стене дома, от чего я больно ударяюсь головой. В этот же момент подлетает женщина и стискивает ладонь на моей шее:

— Слушай меня внимательно, девочка из сказки, — она скалится и, кажется, что в следующую секунду из её рта закапает яд. — Я — мать Кирилла, и я приехала к своей семье, — я в ужасе смотрю на неё, а она лишь сильнее стискивает моё горло мёртвой хваткой. — Ты — никто и звать тебя никак. И Кир и Саша через неделю забудут о твоём существовании. Поэтому прямо сейчас ты сваливаешь из их жизни и больше никогда не вспоминаешь о моих парнях, ясно? — я дрожу от того, что мне не хватает воздуха. — Если ты хотя бы заикнёшься кому-нибудь о том, что сейчас произошло… — женщина мерзко улыбается. — Нет, милочка, с тобой ничего не случится. Но у тебя же есть мамочка, верно? Подумай о том, что будет с ней. И как ты будешь жить после этого с чувством вины, — женщина прижимается ко мне вплотную и шепчет на ухо, — адьёс!

Она вместе со своими подручными отпускают меня и я, как безжизненный мешок, скатываюсь по стене вниз, беззвучно глотая слёзы. Они садятся в машину и уезжают, а я продолжаю сидеть и плакать. Через какое-то время мимо проходит мужчина с собакой и, наклонившись ко мне, обеспокоенно предлагает вызвать “скорую”. Я быстро-быстро мотаю головой и заставляю себя встать. Осторожно поднимаюсь в квартиру. Опускаюсь в кресло и, уперевшись локтями в колени, роняю голову в ладони.

Но у меня нет времени на отдых. И нет времени на размышления. У меня даже нет времени понять, правильно ли я поступаю. Я просто достаю сумку и скидываю туда самые необходимые вещи. Звоню Алёне и прошу разрешения у неё пожить. На клочке бумаги царапаю маме записку. И только когда я, наконец, добираюсь до подруги, то выдыхаю и даю волю слезам. Алёна полагает, что мы с Пушкиным расстались, и я не разубеждаю её в этом. Ухожу в комнату и, наполнив подушку слезами, засыпаю.

Утром, едва открыв глаза, понимаю, что всё случившееся — не страшный сон. Пикает телефон. Это мама пишет, что приехала с дачи и уже увидела мою записку. Я долго думаю, что ответить, и решаю просто написать, что всё хорошо.

А дальше — самое сложное. Я совершенно не понимаю, что написать Пушкину. Я совершенно не понимаю, как буду объясняться с Кириллом.

И я совершенно не понимаю, как могу вычеркнуть этих мужчин из своей жизни.

Я реву. Реву громко, по-детски, с протяжными всхлипами. Набираю какое-то совершенно тупое сообщение Пушкину и вырубаю телефон. Я — предатель. Я предаю свои чувства и чувства другого человека. Я предаю сама себя. И я не в состоянии поступить иначе.

Целый день Алёна проводит со мной. Хотя я знаю, что подруга — не домосед, но она, видимо, не хочет оставлять меня в одиночестве. Когда начинает подкрадываться вечер, я всё же уговариваю Алёну куда-нибудь выйти.

— Только с тобой! — безапелляционно заявляет подруга.

— Нет, Алёнчик, прости, — вымученно улыбаюсь. — Нет ни настроения, ни желания. Я всё равно ещё немного телевизор посмотрю и спать лягу.

— Блин… — Алёна в нерешительности закусывает нижнюю губу. — Если я уйду, ты точно не обидишься?

— Алёна, — с мягкой улыбкой смотрю на девушку, — я точно не обижусь. Иди. Ты и так проторчала со мной весь день.

Алёна кивает, а перед выходом ещё раз зовёт меня с собой, но я, разумеется, отказываюсь. Закрываю за подругой дверь, а буквально через десять секунд раздаётся звонок. Подумав, что Алёна что-то забыла, я распахиваю дверь и…

Замираю.

Пушкин. Он стоит и смотрит прямо мне в глаза. Тяжело дышит, словно бы бежал по лестнице. Не отводит взгляд и даже не моргает. Пытаюсь угадать в его глазах презрение, осуждение, но этого нет.

Меня прорывает. Слёзы бурным потоком начинают бежать по щекам.

— Саша, мне страшно… У меня, кроме мамы, никого…

Пушкин подрывается и топит меня в своих объятиях. Все слёзы, скопившиеся где-то в районе груди, выплёскиваются наружу. Реву и обнимаю мужчину, а он крепко прижимает к себе, обнимая за плечи.

— Жена, — всхлипываю. — Твоя жена…

— Она мне не жена, — холодным, жёстким голосом говорит Пушкин, тем не менее, продолжая меня обнимать и гладить по спине. — Она — никто. Она ничего не значит ни для меня, ни для Кирилла. И ты её больше никогда не увидишь.

Руки холодеют. Я отстраняюсь и с испугом смотрю на мужчину:

— Ты… Что ты с ней сделал?

Пушкин смотрит на меня таким взглядом, словно я сказала самую большую в мире глупость:

— Лисёныш, ты же не думаешь, что я занимаюсь членовредительством? — он проводит пальцем по моей скуле, а я предательски краснею. — Всего лишь отправил её туда, откуда она притащилась. И в страну она больше не посмеет вернуться. Когда я увидел то, что она с тобой сделала, — в его глазах проскальзывает немая боль, а я зарываюсь лицом у него на груди, чтобы спрятать слёзы, — я думал, что придушу её. Кир остановил. Но сам же её и выгнал, — Пушкин наклоняется и осторожно шепчет мне на ухо. — А потом сын сказал, чтобы я без тебя не возвращался.

Сглатываю и говорю слова, от которых сердце останавливается и у меня и у Саши:

— Прости меня. Но я с тобой не поеду.

Пушкин кладёт ладони на мои скулы и аккуратно разворачивает голову, чтобы мои глаза были напротив его. Карие, затягивающие омуты смотрят так, словно пытаются найти во мне ответы на все вопросы.

— Я люблю тебя. И никуда не отпущу, — хрипло говорит мужчина. Медленно наклоняется и начинает меня целовать. Нежно, трепетно, по миллиметру зацеловывая каждый участок моих губ. Долго, осторожно, только лишь губами он пытается передать всё своё тепло, всю заботу, всю ласку, на которую только способен. Я позволяю ему меня целовать и дарить свою нежность, и дарю в ответ свою. Осторожно, по очереди, посасываю его губы, целую в уголок рта и, как за спасительную соломинку, хватаюсь за его руки.

Открываю глаза и понимаю, что они вновь наполнились слезами.

— Не отпущу, Алиса. Слышишь меня? — сурово, даже немножечко жёстко спрашивает Пушкин, глядя на меня. Потом наклоняется и губами собирает слёзы с моих щёк. В этот момент я решаю сказать, что у меня на душе.

— Саша, я боюсь, — из меня вырывается то ли всхлип, то ли стон. — Меня… Меня уже предавали однажды. И это было больно. Очень больно, — ловлю губами воздух, потому что на грудь навалилось что-то тяжёлое. — Я так боюсь снова это испытать. Тогда мне казалось, что я люблю человека, но теперь понимаю, что нет. Не любила. А сейчас…